— Значит, неправду говорят, что у второжителей плохая память.
— Тот кусок я помню очень хорошо. А вот последующего года для меня как будто и не было…
На пару секунд в кабине лифта воцарилась тишина.
— Вы слышали, что произошло семь лет назад в берлинской конторе? — качнувшись с пяток на носки, спросил господин.
Сперва Хозяин несколько растерялся — в Берлине он не был много лет и о деятельности тамошней конторы не имел никаких сведений. А потом в памяти всплыло предпоследнее письмо господина Канегисера, необычно подробное и даже как будто взволнованное.
Письма господина Канегисера были запечатаны обычным красным сургучом и приходили редко, а отвечал Хозяин на них еще реже. Они начинались без всяких приветствий и предварительных расшаркиваний, господин Канегисер не тратил бумагу и чернила на лицемерную ерунду и сразу переходил к сути, как будто возобновляя недавно прерванный разговор. Обрывались письма тоже резко, а в конце стояла приписка другим, старательно-угловатым почерком с непременными ошибками: «Ярема кланится».
Духи всегда писали с ошибками, словно письменная речь в принципе была им чужда.
«В первых строках сообщаю, что теперь я командирован в Париж, который в ваших старых письмах представлен отвратительным суетным балаганом, — так начиналось то письмо. — Берлинская контора зализывает раны, а мои нервы признаны вконец расстроенными после того, как я стал свидетелем разразившейся там катастрофы. Так значится в отчетах, на деле же меня ужаснуло не столько убийственное воздействие взбунтовавшейся монады, сколько моя собственная реакция на него.
Я сам боюсь того, о чем стал после этого размышлять и что представляется мне по меньшей мере кощунственным. Вы, имеющий то же воспитание, надеюсь, поймете меня, как никто другой. Размышления мои просты и дики: что, если все чудеса и божественные проявления, как языческие, так и, что особенно страшит, библейские, были не чем иным, как превратно истолкованными несведущими людьми столкновениями с монадами? Не зная и не понимая их, мы приписывали им и божественное, и дьявольское, и стремление вершить судьбы нашего мира, и человеческую любовь или мстительность…
Не думайте, что я окончательно сошел с ума или подался в местечковые философы.
Просто я, похоже, имел несчастье услышать ангела и ничего со своей верой в этот факт поделать не могу до сих пор, хоть и борюсь с ней ежечасно».
