В следующую секунду горячие пальцы аггела сжались на моем горле. От резкой боли перекрыло дыхание, а потом стало темно и уютно.
Спасибо тебе, Господи, что ты позволил мне умереть раньше, чем кто-то пострадал…
…Меня нещадно били по щекам, пытаясь привести в чувство, но веки казались очень тяжелыми, а глаза никак не хотели открываться. Перед взглядом все расплывалось, лицо аггела, склонившегося надо мной, превратилось в мутное красное пятно.
Глухо застонав, я схватилась за голову и села. Оказалось, что меня притащили в темную клеть, видимо, под крышей какого-то особняка, и бросили на подстилку из грязных тряпок, как собаку.
Напротив, на шатком стуле со спинкой, широко расставив ноги, развалился аггел с кожаной повязкой на лице и буравил меня злобным взглядом единственного желтого глаза. Длинный гладкий хвост, как метроном, щелкал по грязному деревянному полу со щелями между плохо прилаженными досками.
Когда сознание наконец прояснилось, страх, охвативший меня еще в автокаре, нахлынул с новой силой.
Я не могла допустить, чтобы завтра Ратмир пришел в старую мануфактуру. В отличие от меня, он не догадывался, что завтра там произойдет взрыв. Чтобы спасти любимого, мне оставалось только бежать. Как справиться с чистокровным аггелом, способным свернуть мне шею двумя пальцами, я понятия не имела, и решила взять хитростью.
– Мне надо в туалет, – просипела я, не узнавая собственного голоса.
Единственный желтый глаз тюремщика сузился.
– Могу даже в ведро, – поспешно отозвалась я, а когда аггел не пошевелился, жалобно всхлипнула: – Пожалуйста.
Просить об этом правда унизительно…
Что ж, видимо, в вопросах чести даже аггелы-преступники становились ужасно чувствительными. Он поднялся со стула и, схватив меня за локоть, вздернул на ноги. Прикусив язык, чтобы не выругаться, я позволила вытащить себя из клети и спустить вниз по деревянной лестнице в пустой, застеленный истоптанной ковровой дорожкой, коридор. Походило на то, что меня держали на чердаке старого особнячка еще довоенных времен.
Аггел широко распахнул скрипнувшую дверь и подтолкнул меня внутрь, к медному нужнику с тонко булькающей водицей. В углу стояли швабры, а на деревянном ведре растянулась сухая половая тряпка из грубой мешковины. Вероятно, помещение использовалось прислугой.
– У тебя тридцать секунд, – хриплым голосом объявил тюремщик.
Я оглянулась через плечо и спросила:
– Так и будешь на меня глазеть?
Походило на то, что он не собирался ни выходить, ни закрывать дверь.
