Кокорев, сияя, как начищенный самовар, представлял меня своим партнерам, и я, играя роль солидного сибирского промышленника, пожимал мозолистые руки и вел степенные беседы.
Но среди всего этого шума и веселья меня не покидало чувство необъяснимой тревоги.
Я не видел Изи. Он должен был быть здесь, в центре внимания, блистать, рассказывать байки. Но его не было. Кокорев на мой вопрос лишь отмахнулся: «Загулял, поди, шельмец! Соскучился по московским трактирам!» Но я знал Изю.
Пропустить такое событие он не мог.
На следующее утро я проснулся в своем номере в «Лоскутной» с тяжелой головой. Солнце било в глаза, а во рту стоял вкус вчерашнего шампанского.
В дверь настойчиво постучали. Я с трудом поднялся, ожидая увидеть Изю с покаянным видом, но на пороге стоял испуганный мальчишка-посыльный.
— От господина Левы, портного, — пролепетал он, протягивая мне запечатанный конверт.
Я вскрыл его. Внутри на клочке бумаги было нацарапано всего несколько слов:
«Срочно. Беда с господином Шнеерсоном. Жду вас в мастерской»."
