Берет планшет, дает мне подмахнуть подписку о неразглашении, а потом весело так говорит: свободен. Ну, что сидишь? Свободен! Я вылез и пошел, как чумовой…
– И всё?
– Ага, – сказал Вася.
– Значит, никаких протоколов не вел?
– Никаких. Но подписка ихняя, настоящая, по всей форме составлена. Мне такие пару раз подписывать приходилось, только, слава богу, не после допросов, а в обеспечение полной секретности данной операции. Ну, вы не хуже меня такие знаете, а пожалуй, что и лучше даже…
Ни черта я не понимал, знал одно: это никак не походило на их обычные допросы: ни вызова, ни протокола, одни слова, которые к делу не подошьешь, уж Сереге ли не знать? Правда, подписка – а она у них жутковатая, – я их и в самом деле давал больше, чем Вася.
Все на одну колодку: в случае разглашения – военный трибунал. И ведь все равно пришел и рассказал – доверяет мне, как я ему. А я вот…
– Извини, Вася, – сказал я тоном, каким майору и комбату вообще-то не полагается говорить со своим ординарцем, пусть и старшиной.
– Получается, втравил я тебя в поганую историю…"
"– Да ерунда, товарищ майор, – сказал Вася с ноткой обычной бесшабашности. – Не такая уж она поганая. Это я у него в машине ушами хлопал, как ишак бухарский, а потом посидел на лавочке, покурил, пришел в себя и придумал замечательную штуку. Непробиваемую! Значит, чистая правдочка выглядит так… Чудесная ночь стояла, лунная, на небе ни облачка, звездульки поэтически блещут… Грех в такую ночь тупо ухом подушку давить. Ну, я и решил: вы все равно… спите (в его глазах мелькнула искорка-смешинка), и никому до меня дела нет.
Поговорил с Кузьмичом: ты, что ли, говорю, молодым не был, неужто не поймешь? Он меня ядрено выматерил, но ключи дал, сказал только: если на машине будет хоть царапинка, он мне самолично голову отвинтит, не вмешивая начальство. Вывел я «Опеля», заехал за Галочкой из медсанбата, и прокатились мы с ветерком до самого перекрестка. Только я хотел машину на обочину поставить, гляжу – мама родная, немцы! Помчался к вам… А дальше идет чистейшая правда: подняли вы батальон по боевой тревоге, расхлестали фрицев как бог черепаху…
То, что он придумал, настолько походило на мою собственную придумку (которую так и не пришлось пустить в ход), что я даже чуточку опешил.
Спросил только:
– А потом?
– Все продумано, – сверкнул он великолепными зубами. – Сначала, сгоряча, вы и не подумали спрашивать, как я там, на перекрестке очутился, – времени не было.
