Разве честно забирать то, что тебе вовсе не нужно?
– А как же игра? Охота? – Сальма расстегивает мою рубашку до середины и проворно запускает горячие пальчики под ткань, лаская и оглаживая напряжённые мышцы.
– Ты путаешь понятия, Сальма, – я хватаю ее запястье, уверенно отстраняя. Она часто моргает, неотрывно глядя мне в глаза. – Играть даже на чужой территории можно так, чтобы все участники получили максимум удовольствия и минимум неудобств.
– Ты поиграешь сегодня со мной, Престон? На твоей территории и по твоим правилам?
– Так не терпится раздвинуть ножки, мисс Рами? Куда делась твоя гордость? Помнишь, какая самоуверенная ты пришла ко мне? Как брезгливо морщила свой носик и поджимала губки? И как легко разделась, когда я попросил тебя?
– Я еще не знала, как ты виртуозен не только в играх с кистью, – с придыханием произносит Сальма, свободную руку запуская в мои волосы, вздыхает с наслаждением, перебирая их.
– Я жалею, что мы закончили тот чертов портрет. Возможно, наша история могла бы продлиться чуть дольше.
Ты что-то украл у меня, Престон, и заточил в эту чертову картину и не отдал ничего взамен."
"– Я могу подарить ее тебе. Только скажи, и ты обретешь то, что потеряла, – мягко говорю я, чувствуя, как под моими пальцами бешено бьется пульс на ее запястье. Она обнажена сейчас, несмотря на то, что полностью одета.
– Боюсь, что это невозможно. Ты открываешь все наши тайные мысли и желания на своих безликих картинах, не задумываясь, что, оголяясь перед тобой душой и телом, мы отдаём тебе нечто большее.
Может поэтому ты лишаешь нас лиц? Мы отдали тебе слишком много? Тебя влечет тайна?
– Нет, Сальма. Отсутствие лиц – это личный пункт, к вам он не имеет никакого отношения.
– Хранишь верность кому-то? Таким вот нелепым образом? – ухмыляется Рами, пытливо глядя в глаза. Но она близка, близка, черт возьми. Даже если я захочу прямо сейчас перенести лицо Сальмы на холст, я не смогу этого сделать. Я пытался. Множество раз. Но как только карандаш намечал контуры, перед внутренним взором появлялся размытый туманный образ с неизменными голубыми глазами с серебристыми крапинками на прозрачной радужке, омытой слезами, и угольный грифель рисовал только эти чертовы глаза.
Снова и снова. Я сам не могу объяснить, почему происходит так, а не иначе. Я с лёгкостью рисовал Меланию в струящемся шелковом платье и других женщин, чьи тела были полностью закрыты одеждой. Но как только приступал к обнаженной модели, ее лицо словно растворялось, ускользало от меня.
