Поскольку Шелагин держал телефон не вплотную к уху, слышал я разговор с обеих сторон.
— Александр Павлович, племянник пропал, — встревоженно сказал Олег.
— Как пропал?
— Его дополнительно премировали выходом на Изнанку. Коротким, в пределах часа. Но прошло куда больше времени, а телефон Ильи не отвечает. Он подозревал, что с ним может что-то случиться, и оставил запись. Ее я могу показать только вам или вашему отцу. Обвинения там серьезные.
Сыграл Олег прекрасно: если кто-то подслушивал, то должен был увериться: существует компромат на преступников.
— Разберусь.
— Разобрались уже с сестрой. Соню убили по приказу княгини. Теперь Илью. А потом и меня приберут.
— Пока ничего не прояснится, из дома не выходите, это приказ.
Я сообразил, что этим звонком ставлю дядю под удар и торопливо ему передал:
«Олег. Не выходи ни под каким предлогом. На звонки отвечаешь только мои и Шелагина».
Сообщение получилось слишком длинное, и голову прострелило резкой болью, как будто спицей проткнули ото лба до затылка.
Олег наверняка тоже получил свою порцию неприятных ощущений, потому что ответил не сразу и коротко:
«Понял».
После окончания разговора я сказал:
— Все, звоните князю, про запись не забудьте — поднимайте волну, а я пошел."
"Защиту от прослушки я снял, а сам ушел в невидимость, в которой и прошел через дверь телепортацией. Это, конечно, было лишней тратой энергии, но вряд ли будет выглядеть достоверно, если княжич, получивший известие о пропаже единственного сына, спокойно пойдет ужинать.
Но трату энергии нужно было снижать. Не то чтобы у меня ее оставалось мало, но чисто физически последние часы я работал на пределе и нуждался в отдыхе. Поэтому, выйдя из гостиницы, невидимость я заменил иллюзией и взял такси, которое как раз удачно подвезло клиента к комплексу у Прокола. Налички доехать до поворота к Живетьевым у меня хватало. На самом повороте я, разумеется, не вышел, проехал чуть дальше, до придорожного кафе, обмолвившись, что у меня там встреча.
Таксист меня высадил и сразу уехал, а я опять ушел в невидимость и побежал.
Понимание того, что еще немного — и я дома, придало второе дыхание. По дороге размышлял, что издержки моего воспитания когда от меня неукоснительно требовали только подчиняться, сыграли со мной злую шутку: я не хотел брать на себя никакие обязательства, предпочитая, чтобы решения принимали другие. Но увы, сейчас это было роскошью: решения я должен был принимать сам, причем не только за себя, но и за своих близких.
