И эстонцы чувствовали в нем друга, до известной степени «своего» человека. Помню, как мы приехали с ним писать репортаж о съемках фильма «Бриллианты для диктатуры пролетариата». В Кадриорге была построена декорация. Летний ресторан имитировал светскую жизнь 20-х годов, за столиками сидела нарядная публика, среди статистов были знаменитые актеры — Кайдановский, Волков. Режиссер фильма был моим старинным знакомым и предложил нам сняться за одним из столиков. Для Сергея долго искали пиджак, галстук, трость — и сразу же он стал самым ярким, самым колоритным человеком на съемочной площадке.
Все вокруг залюбовались им. Вел он себя ловко, свободно, выглядел великолепным денди «прекрасной эпохи». Панораму решено было начинать с крупного плана Сережи. Потом, как это всегда бывает, эпизодик этот оказался вырезанным, но кто знает, может быть, сам кадр где-то сохранился."
"Удивительно, что этот бывалый, все повидавший в жизни, прошедший огонь, воду и медные трубы человек был самым «литературным» из всех тех сотен литераторов, что довелось мне повстречать в жизни.
Часами он мог говорить о литературе; вывести его из себя, довести до ярости, до отчаяния мог только литературный спор. Почти дословно помню, как Сергей во время какого-то разговора разгорячился и закричал: «Ни одной минуты жизни не стану тратить на починку фановой трубы или утюга, потому что у меня полно литературных дел, и чтение — это тоже мое литературное дело!» Как свободно мог он цитировать Чехова, Зощенко, Платонова! Как тонко разбирался в стихах, отличая модное от истинного, вычурное от подлинного.
Еще в самом начале он отметил, оценил, отличил поэзию Иосифа Бродского, стал почти маниакальным его почитателем и остался таким до конца.
Как он знал и ценил новую американскую прозу! Любовно читал Хемингуэя, Дос-Пассоса, Фолкнера, Чивера, Апдайка, Вулфа. Мы ведь и все в 50—60-е годы были увлечены ими. Но для него они были боги, учителя, старшие братья. Быть может, он подсознательно предчувствовал, что переберется на их землю, в Новый Свет, что именно там развернется его судьба.
Я трижды побывал в Нью-Йорке до Сережиной кончины, бродил с ним по Великому Городу, ночевал у него в Квинсе, вместе с ним выступал перед русской и американской аудиторией. Вместе с Бродским он был председателем моего первого американского вечера.
Когда я впервые увидел его после отъезда, перерыв в наших очных отношениях составлял десять лет. Я ждал его в садике, примыкавшем к квартире Бродского на Мортон-стрит в Гринвич-Виллидж.
