Но я знаю, что Баграт слов на ветер не бросает, свои приказы заставляет исполнить так или иначе, поэтому поднимаюсь и оборачиваюсь к женщине, смотрю в ее глаза и, видимо, что-то проскальзывает на моем лице, что Валентина Григорьевна улыбается как-то подбадривающе и произносит:
– Не беспокойтесь, я присмотрю за малышом, все будет хорошо, я здесь, никуда от него не отойду и обязательно, если он попросится к вам, позову…
– Спасибо вам, – с трудом отвечаю на улыбку женщины.
В конце концов, человек выполняет свою работу.
– Все будет хорошо, – опять повторяет, словно пытается подбодрить и меня саму, на что я пожимаю плечами и иду прочь из комнаты, иду в сторону спальни Баграта.
Застываю у двери, не знаю, что делать, стоит ли стучать или же просто войти, наконец, выдыхаю и просто тяну ручку, вхожу, время официоза прошло.
Войти-то вхожу, а вот дверь за собой прикрыть не решаюсь. Пытаюсь привыкнуть к полутьме, которая царит в помещении, пока не слышу властное:
– Дверь закрой.
Свет включается, и я вижу Баграта, который стоит между балконом и комнатой, подпирает дверной косяк своей массивной фигурой.
Спиной ко мне.
– И проходи уже.
Подчиняюсь и тихонечко закрываю дверь. Иду почему-то на цыпочках, словно не решаюсь потревожить мужчину.
Умаров проходит вперед, не ждет меня, и облокачивается о перила, равняюсь с ним и обращаю взгляд в сторону мужчины, изучаю профиль, а Баграт смотрит вдаль, на небеса, которые на линии горизонта соприкасаются с землей.
Мы стоим в полном молчании.
Не знаю, сколько времени проходит, пока я, наконец, слышу хриплый голос Баграта, который выдает глухо:
– Ты скрыла от меня моего ребенка, – он не спрашивает, обвиняет, и я ничего на это не отвечаю.
Тоже смотрю на сгущающиеся сумерки. Неожиданно вдали проскальзывает яркой вспышкой падающая звезда и сердце у меня пропускает удар, и я совершенно бессознательно загадываю свое единственное желание – пусть все это разрешится, пусть мой сыночек будет счастлив и все у него будет хорошо, пусть Игнат останется со мной…
– Молчание знак согласия, – выдает все так же отстраненно.
И я, наконец, отрываю взгляд и резко оборачиваюсь к Баграту, выдыхаю четко и честно:
– Да. Скрыла. Игнат мой ребенок, только мой.
Теряет свое холоднокровие, ударяет кулаком по перилам так, что я подпрыгиваю, разворачивается резко, стремительно на каблуках так, что до слуха доходит скрежет.
– Почему?! – трясет меня, словно тряпичную куклу. Раз, второй, а у меня зубы клацают.
