— Чем тебе не нравится кличка? — спрашиваю чуть смелее, потому что мысль о нем и двух шлюхах в одной постели действует на меня, как красная тряпка на быка. Идеально. То, что нужно. — Если бы я считала тебя ручной собачонкой, то звала бы Шариком или Тузиком, или пекинесом на худой конец. И потом, ты ведь и правда ручной сейчас. Так хочется залезть мне в трусики, что будешь следом ходить и хвостиком вилять, стоит мне пальцами щелкнуть. Думаешь, ты такой крутой, осчастливил меня королевским вниманием.
— Все-таки я непревзойденная актриса, потому что в эту минуту я верю сама себе, хоть вряд ли эти слова ранят его больнее, чем меня. Практически чувствую, как вспыхнувшее в груди тепло обледеневает, а все бабочки в животе вспыхивают и превращаются в пепел. — Ты просто делаешь то, что я хочу. Не ты решил, что у нас будет поцелуй. Это я решила и позволила. И, знаешь, в общем… так себе получилось. Оно того не стоило.
Рэм медленно отступает. Пусть всего на пару шагов, но я мысленно издаю вздох облегчения.
По крайней мере теперь между нами есть метр пространства, и я могу дышать без опаски броситься ему на шею.
— Еще один спектакль, да? — спрашивает Рэм голосом, которым впору рассекать алмаз. — Еще одно представление, Бон-Бон? Не маловато ли зрителей?
— В самый раз. — Я обвожу магазин фальшивым заинтересованным взглядом, отмечаю, что теперь уже мы с доберманом оказались в центре внимания. И почему людям так жизненно необходимо быть зрителями в первых рядах спектакля под названием «Чужая жизнь»? — Мне кажется, самое время поспешить за Ольгой.
Поверь, я знаю таких женщин: пара ласковых слов, щедрый подарок, одна ночь вместе и кофе в постель — и она с радостью побежит в ЗАГС. А про это все, — обвожу пространство широким взмахом руки, — скажешь, что просто хотел оживить ваши чувства и вызвать у нее ревность.
— Правда этого хочешь? — щурится он. — Чтобы я ушел к ней, попросил прощения и через неделю взял в жены?
— Конечно, — отмахиваюсь я.
«Нет!» — оглушительно орет мое сознание и яростно скребется наружу, словно заживо похороненный в свеженьком гробу.
— И то, что между нами происходит не имеет, блядь, никакого значения?
— Бинго! — Я щелкаю пальцами сразу на двух руках.
И вдруг понимаю, что больше всего на свете хочу, чтобы доберман как следует встряхнул меня и снова поцеловал, заявил свои права на мое сердце окончательно и бесповоротно.
