Как? Как я не разглядел в ней эти черты раньше?! Она умело маскировалась, или же я просто мало уделял внимания своей жене и не обращал внимания на ее холодность, эгоизм и безразличие ко всем, кроме себя любимой. Но стоит признать, что Алиса – потрясающая актриса, раз я не смог даже заподозрить неладное столько лет.
Паркуюсь возле подъезда и сразу же замечаю, как навстречу мне, держась за руки, идут мои девчонки.
Я буквально пожираю их взглядом, с силой вцепившись в руль. И понимаю, насколько соскучился по Раде и Ежику.
Мне не хватало спокойствия, уюта и улыбок, которыми щедро одаривала Рада всех вокруг, а я, дурак, этого не замечал и не ценил.
Я безумно соскучился по дочери, и понятия не имею, как вымолить у нее прощение. Как объяснить, что я по-прежнему ее люблю, что не променял на новую семью…Просто моя жена скинула наших детей на меня, а я не могу разорваться. Я множество раз пытался поговорить с Кнопкой по видеосвязи, но она даже не выходила из своей комнаты, говоря, что очень занята.
Гордая растет. Моя девочка.
Оборачиваюсь на мирно спящих малышей, убеждаюсь, что с ними все в порядке, и быстро выхожу из машины, пока девчонки не убежали в подъезд.
– Рада.
При звуке своего имени она вздрагивает, замирает, и даже с этого расстояния я вижу, как она напрягается всем телом. Сильнее стискивает худенькую ручку дочери и выходит немного вперед, как будто защищает Кнопку от врагов.
И этот враг – я, как бы больно не было это сейчас осознавать. И Рада вправе меня таковым считать.
Я и вправду разбил сердце Олюшке, если судить по ее насупленным бровям и взгляду исподлобья.
– Здравствуй, Лука, – степенно произносит, вздергивая подбородок, как будто мы на официальном приеме. – Что-то случилось? Извини, мы торопимся. Мы ходили с Кнопкой в магазин, и потратили на это много времени, а ей, если ты помнишь, еще нельзя долго находиться в общественных местах.
«Если помнишь…» – режет хуже ножа и по самому больному. А Рада тоже умеет быть жестокой. И я ее не виню – по сути, я заслужил наказание и посуровее.
– Я помню. Здравствуй, Ежик, – улыбаюсь дочери, все же надеясь на чудо.
Но Ежик была бы не Ежиком, если после столь долгой вынужденной разлуки бросилась мне на шею с объятиями.
– Здрасти, дядя Лука, – бурчит и полностью прячется за спиной матери.
Сердце ноет от ее обиженного тона и нежелания разговаривать, и хочется биться головой об стену, потому что знаю, что нескоро смогу получить прощение. Если вообще смогу.
