— Единственное о чем я просил, чтобы эти фото остались при тебе! Единственное, б… Карина!
— Не беленись ты так, я сама не знаю, как и зачем это было сделано, Романовский! — поднимает тон на пару октав выше собеседница, я правда, не хотела тебя подставить или каким-то образом скомпрометировать! У нас были условия, что кроме инвестора и его семьи больше эти фото не увидит никто, Влад, пожалуйста… — едва ли не всхлипывает в трубке Карина, что отрезвляет. Редко когда эта женщина плачет или убита. А по голосу сейчас точно и то, и другое.
— Я прошу у тебя прощения…"
"Завожу машину и выезжаю на обочину, проклиная тот день, когда я вообще на это все согласился. Закрываю глаза, потирая переносицу и пытаясь сообразить, как же теперь все исправлять-то, если именно это причина молчания Вари?
— Я не хотела, чтобы все оно получилось так… — продолжает уже тише уверять в трубку Карина, вот только мне от этого ни хрена не легче.
— А в итоге получилось дерьмовей некуда, Карина, — рычу, до боли сжимая челюсти.
— Варя тебе что-то говорила? Она в курсе? Вы поругались?
— Понятия не имею.
Она последние два дня просто меня игнорирует. Но, думаю, это и говорит само за себя, — откидываю голову на сиденье, нервно постукивая ногой.
— Хочешь, я с ней поговорю?
— Не хочу, Карина. Прости, но от тебя вообще уже ничего не хочу. Ты и так разнесла к чертям мою жизнь своими фотографиями.
— Но я же…
— Мне неинтересно, Карина. Ты это или нет, специально или случайно, просто… — сжимаю губы, сдерживая поток добротных матов, которые так и рвутся наружу.
— Просто оставь уже меня в покое! — и бросаю трубку, отшвыривая мобильный на заднее сидение авто.
И дураку понятно, что звонить Варе теперь нет никакого смысла. Не ответит. Ни мне, ни моей матери, ни Асе. Она никому не отвечает, словно просто самоустранилась. И я даже представить боюсь, какая я в ее глазах теперь скотина и какой обманутой она себя чувствует.
Но знала бы она, как я в этот момент люто ненавижу себя! Ничему жизнь дурака не учит! Как скакал по одним и тем же граблям, так и скачу дальше.
Срываюсь с места и еду домой, лелея слабую надежду, что, может, она все еще там и не ушла. Но… тщетно. Квартира пуста, вещей Вари нет, и на тумбе, где стояла наша с ней фотография в рамке, лежит тот самый несчастный журнал, словно тычок носом в свою же оплошность.
Только открыв статью, начинаю проклинать всех и вся в сотни раз сильнее! Конечно, увидев такое и прочитав, любая бы ушла. Любая бы почувствовала себя лишней.
