Мандаринка на Новый Год (СИ)

Но это разные вещи, ты же понимаешь?

— Понимаю, — пожалуй, хватит откровений на сегодня. — Расскажи мне, чем ты там занимался? А то по скайпу ты был очень лаконичен. А мне интересно.

— Да я же в ресторане рассказывал…

— Совсем чуть-чуть!

— Слушай, давай, я как-нибудь потом расскажу… попозже… в другой раз, а?

И она понимает. Мгновенно, непонятно, как именно, но понимает, что стоит за его нежеланием рассказывать. Негромко и почему-то тяжело сглотнув:

— Оно открылось, да?

Она уже знает ответ, но он все равно звучит, точно так же негромко:

— Да.

Она сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони. Все это несправедливо. И ему больно! А она не знает, что сказать или сделать."

"— Знаешь, — Ник неожиданно продолжает. — У них другой цвет кожи. У них совершенно дикие на наш взгляд обычаи. Взять хотя бы обрезание у девочек… Хотя тебе лучше об этом не знать. У них чудовищные условия жизни — у многих. Но они от этого не перестают быть людьми. И детьми.

— Ник…

— Мне Хабаров говорил… Это инфекционист наш, кажется, я тебе про него рассказывал, да?

— Да.

— Так он мне говорил, что Африка из тебя сделает либо циника, либо настоящего врача. Циником не хочу, а до настоящего врача я еще не дорос, видимо. Не для меня там.

— А… куда ты теперь?

— В отделении останусь, у Владимира Алексеевича есть для меня ставка. И я рад, знаешь.

— Ник, послушай. Я… я…

— Не говори ничего. Не стоит. Не сейчас. Мне надо это… пережить. Мы как-нибудь потом об этом поговорим, ладно?

— Ладно.

— Иди сюда. Время сопливых нежностей прошло.

И настало время настоящей проверки на прочность.

— Матраса?

— Тебя!

— Ой, я вся прямо дрожу.

— Дрррожишь? — пророкотал он ей в шею. — Отчетливей дрррожи!

Она сначала рассмеялась, а потом… потом было все: и дрожь, и стоны. Но он обманул — все было по-прежнему нежно.

Они виделись едва ли не каждый день. Ну, через день точно. Она узнавала по звуку его мотоцикл и, только лишь услышав, выбегала из квартиры. Ник отказывался заходить. Без объяснений, а она не спрашивала. Один лишь раз решился зайти в гости — когда привез эту свою, а точнее, уже Любину джебену.

Больше всего обрадовался этому подарку Любин отец — оказывается, давно мечтал. Тут же опробовал, напоил их кофе, сваренным из привезенных Ником зерен. И расплылся в искренней улыбке, когда Ник сказал, попробовав кофе: «Ну, точь-в-точь как там!». И все равно Любе казалось, что Нику, который, по его собственному утверждению, разучился стесняться, было почему-то неловко у них дома. И она не настаивала.