Маньяк Гуревич

Подскочила к раковине на кухне, стала наполнять пузырьки святой водой из крана. Каждый торгует своими снами по сходной цене.

Гуревич со старым Авраамом сидели рядышком, каждый в своём кресле, в одинаковых позах. Гуревич уже не пытался помочь старухе, кто бы ему помог.

Она наполнила пузырьки, тщательно вытерла каждый, стала шлёпать на них наклейки с портретом всё того же, видать, ушлого старика – если и после смерти он обеспечивал прожиточный минимум своей пастве.

Уже подхватив поднос, старуха подняла глаза на Авраама и его няньку и отрывистым голосом что-то спросила, – так же, как недавно Гуревич, показав, что имеет в виду: поднесла ко рту невидимую ложку и зашлёпала губами, изображая процесс поедания воздуха.

– Да! Да! – Гуревич в кресле подался вперёд и стал благостно дирижировать ладонями:

– Кушать – да. Сэндвич – колбаса.

– Пить? – спросила старуха.

– И пить тоже. Молоко…

Старуха замёрзла разом и как-то… навеки.

Застыла, окаменела, как скифская баба, с подносом в руках. Гуревич, решив, что невнятно выговорил слово, приветливо и ясно повторил: молоко. Это слово оказалось легко выучить: халяв. Русское слово «халява», как выяснилось, как раз и произошло от бесплатной раздачи молока еврейской бедноте Одессы: «Халяв привезли!»

– Ноу холодный! – заботливо пояснил он. – Догреть кастрюлька вон тот."

"Раздался грохот выпавшего из её рук подноса с бутылочками.

Какие-то разбились, другие раскатились по полу. Старуха завизжала, глаза её закатились, голова упала на грудь… и психиатр Гуревич подскочил и запрыгал на ближних подступах, опасаясь всего и совершенно ничего не понимая в данном случае острого психоза.

Старуха ринулась к конторского вида тумбе в углу, сорвала телефонную трубку и стала что-то исступлённо кричать в неё непереносимо визгливым голосом. В трубке – это было слышно даже с того места, где привалился к стене зыбкий, как водоросль, Гуревич, – тоже страшно закричал мужской голос.

А бабка продолжала вопить даже тогда, когда там, на другом конце провода, мужской голос сменился женским.

Гуревич окоченел. Он всегда коченел в случаях травматических недоразумений, просто в деревянный чурбак превращался.

Катастрофа! Случилась какая-то катастрофа с этим гребаным сэндвичем, понял он. Нет, на сэндвич она не реагировала.