Маньяк Гуревич

Та протяжно зевнула и сказала:

– Где-то в промзоне.

– Как в промзоне? – удивился Гуревич. – Разве там живут люди?

– Ну, значит, живут! – разозлилась наверняка тоже разбуженная Элеонора. – Кто, по-твоему, вызывал? Степной шакал или пустынная крыса?

– А… причина вызова?

– Кстати, поторопись. Задыхается она, – добавила Элеонора. – А что там конкретно, разберёшься.

Гуревич напрягся. Задыхается – это плохо. Это что угодно может быть: сердечная недостаточность, астма, воспаление лёгких, инородное тело в трахее, аллергические реакции, вроде отёка Квинке, да и просто истерия.

Натянул он куртку, подхватил свой чемоданчик, прыгнул в «субару» семьдесят пятого года издания, которую за восемьсот шекелей выторговал у охранника кибуцной овощной базы, и рванул в сторону промзоны.

Улица, которая значилась в вызове, была тошнотворной промышленной кишкой. Замыкалась она кольцом и вилась по всей промзоне между бараков и складов, среди редких уцелевших фонарей, так что ехать по ней предлагалось бесконечно. Никаких строений, хотя бы отдалённо напоминавших человеческое жильё, Гуревичу не встречалось.

Он медленно ехал мимо мастерских и гаражей, мимо полуповаленных заборов и огромных цистерн, мимо сараев, бетонных коробок, жестяных пристроек, железной вышки неизвестного назначения, мимо кладбища раскуроченных машин… Ехал, вглядываясь в каждую такую композицию а-ля Корбюзье, ища какое-то подобие жилья, где ждала его больная, видимо, с приступом астмы. Да нет, это ошибка! Элеонора со сна перепутала, дура косая! Откуда здесь жильё, что за бред?!"

"Гуревич сильно волновался: человеку плохо, человек, возможно, в эти самые минуты борется за последние угасающие искры жизни! Я вяну, прекрати тяжёлый жизни сон… (Наедине с собой Гуревич подпускал, бывало, такие образные вопли.

То ли поэтическая отрыжка юности, то ли папа окликал его с высот небесного Пушкинского общества.)

Минут через десять, совсем отчаявшись, он остановил машину на обочине и побежал на своих двоих искать это проклятое неуловимое семьдесят пятое строение.

Метался между складами, возвращался к дороге, всматривался в жёлтую мглу: вот вроде бы номер семьдесят первый привинчен прямо на огромный безоконный асбестовый куб; а следом за ним к фонарю прикручена верёвкой металлическая табличка: восемьдесят девятый, – явно вырезанная из номера чьей-то угнанной машины! Нет, это можно рехнуться! Человек же умирает!

Вдруг из-за нагромождений фанерных ящиков вышла к нему тёмная, смутно женская фигура.