Маньяк Гуревич

Пока неясно было, приживётся ли он на этой первой достойной работе, и, если придётся там ко двору, то: менять ли машину? перевозить ли семью в Иерусалим? Таскаться ли каждый день сюда из Беэр-Шевы?

Эти сосновые перелески нежили и усмиряли его питерскую душу. Дорога раскатывалась вниз, взлетала вверх к синеве небес, вновь скатывалась по крутому склону. Одна горка сменяла другую.

Потом на повороте вынырнул деревенский дощатый указатель, и метров через двести Гуревич уже въезжал на парковку – по сути, просто большую поляну – перед двухэтажным зданием, облицованным, как и всё в этом известняковом регионе, желтоватым иерусалимским камнем.

Больничные корпуса были разбросаны по довольно обширной территории. Две симметричные клумбы перед входом в административный корпус, обложенные всё тем же камнем, веселили глаз яркой и молодой (недавно прошли дожди) красной геранью. Всю территорию больницы, напоминавшую пионерский лагерь в Вырице, окружали сосны. А воздух! А высоченное шёлковое небо! А голубоватые холмы на горизонте, катящиеся волнами аж до Средиземного моря… Свет над темно-зелёными горами был раскалён и пропитан звенящей синевой небес.

Выбравшись из бренных останков своего росинанта, Гуревич запер двери и пошёл на розыски будущего начальства.

…Начальство его обескуражило.

Заведующая отделением оказалась засушенной девицей лет пятидесяти из какого-то романа Джейн Остин: длинная бархатная юбка, блуза с допотопными рюшами по вороту и манжетам; широкополая шляпа с целым каскадом крашеных пёрышек на соломенной тулье.

Она вообще могла оказаться не врачом, а пациенткой данного заведения.

– Вы из Ленинграда, – проговорила, надменно подняв бровь в ответ на его протянутую руку, своей руки в ответ не подавая. – А я по соседству. Почти. Литва. Город Друскеники. Знаете такой?

– О да, – ответил Гуревич, опуская руку. Опять сплоховал, подумал с досадой. По шляпе должен был опознать её религиозную принадлежность и руки не распускать.

Он всё время забывал, что религиозная женщина пожимать мужчине разные части тела, даже руку, как бы невинно это ни выглядело, не может категорически. Во избежание возбуждения! Гуревич только не помнил: мужского или женского. Неважно! Пора бы выучить их гребаный этикет, подумал он, болван ты, Гуревич!

Вообще, о дикой сексуальной активности евреев он узнал, можно сказать, только на Святой земле.