Маньяк Гуревич

Но Гуревича голыми руками не возьмёшь, к тому же он – лицо официальное, министерское, ну и истории рассказывать умеет: бедная мама, покусанный ребёнок, бездомный псих, чокнутая псина… Рассказывает чуть ли не со слезами на глазах и разве что не лает в изобразительных целях. Главное: лицо ребёнку придётся обкалывать, а это уже серьёзно.

Полицейские тоже становятся серьёзными: все они любвеобильные восточные папаши. Номер мобильного телефона бомжа в хасидском малахае извлекается из базы данных почти мгновенно: правильно замечено, что такие люди нарасхват, они персоны публичные.

Зовут Рами, фамилия Коэн. Здесь это всё равно как Петя Иванов. Один из полицейских набирает номер, переключает телефон в режим громкой связи, и следующие минут пять в помещении слышны юродивые вопли бездомного придурка, у которого всего-то и пытаются узнать: жива ли его проклятая собака. «Я на тебя срать хотел! Я тебя имел туда-сюда! – разносится по всему полицейскому участку, – я твою маму знать хотел там и сям! – Поразительно, насколько совпадают в матерной ругани разных народов топография и обозначения анатомических деталей! – И меня ты не найдёшь, и собаку мою не достанешь, и вообще, я живу в Ашкелоне!»

Он отключается, а Гуревич думает: интересно, что своего пса этот бродячий псих защищает куда лучше так называемых интеллигентных людей.

Между тем время идёт, ребёнка необходимо обезопасить, – неужели придётся обкалывать ему лицо?"

"– Ребёнок! – вскрикивает Гуревич, едва ли не рыдая.

 – За что он должен терпеть такую боль!

И тогда вступает в действие круговая порука сердобольных израильских папаш, которые тут по случаю оказались полицейскими при исполнении. Они мгновенно связываются с полицейским управлением в Ашкелоне, и разговор их течёт, журчит и вьётся, как лепет струй, как щебет двух мамочек на детской площадке:

«Послушай, душа моя… не стал бы тебя беспокоить, но дело в ребёнке… Совсем малыш, бедняга… такие страдания… Представь, как он будет плакать…»

И так далее.

Минут пять по кабинету разносится жалостливая поэма, опять же, во всенародном звучании…

(Чего Гуревич на дух не переносит, так это местный восточный рахат-лукум в каждой фразе: вот это самое «душа моя!» – обращённое к мужчине, к женщине, к ребёнку, к почтовому и банковскому чиновнику, к начальнику и к подчинённому.