Маньяк Гуревич

Но эти железнодорожные двери всегда открываются с таким железнодорожным усилием!

Вдруг она обернулась и вежливо спросила:

– Извините, молодой человек, вы не поможете открыть?

– Да-да, конечно! – вспыхнул Гуревич и бросился совершать для неё подвиги. Он тянул дверь одной рукой, потом двумя… Потом скинул с плеча сумку, выбросил сигарету в окно, упёрся ногой в косяк, взялся за ручку обеими руками, со всей силы рванул и… как морковку из грядки, выдернул из туалета писающего мужика. Тот одной рукой держал ручку двери, пытаясь защитить от посторонних глаз сей интимный процесс, другой рукой контролируя направление струи.

Мужик сказал:

– Здоро́во! Какой ты сильный, пацан!

Это был ужас, позор и страшное оскорбление, нанесённое неясно – кому и неясно – кем!

Мужик снова захлопнулся, а оба они – Гуревич и девушка, – как по команде повернувшись к окну, подавленные и униженные происшествием, сурово замолчали."

"После такого более близкое знакомство стало, разумеется, невозможным.

Каждому хотелось разбежаться по разным вагонам, но самолюбие, или как там это назвать, не позволило Гуревичу бежать с поля проигранного боя. Они с Карамелькой стояли неподалёку друг от друга, мимо проносились строения и чахлые болотные ёлки… Гуревич прикидывал – через сколько минут позволительно ненарочито повернуться и раствориться в вагоне. Но всё же исподтишка то и дело бросал на девушку взгляды, и она казалась ему всё милее и милее: высокая, но не дылда; фигурка такая аккуратная, талия – ладонями обхватишь, ножка маленькая, туфли на танкетке; а когда наклоняет голову, карамельная волна закрывает щеку.

В какой-то момент их тайные взгляды невольно пересеклись, заметались… У обоих были сурово сдвинуты брови, как у караульных на похоронах члена политбюро. Обнаружив явный, хотя и растерянный интерес другого, они застыли… и вдруг разом прыснули и захохотали, как безумные! И будто кто дал команду «вольно!», придвинулись друг к дружке плечами и ржали до самого Пушкина, остановиться не могли.

Оборачивались к той самой двери и просто сгибались пополам.

А потом Гуревич проехал лишнюю остановку и пошёл Катю провожать. Она так по-свойски, легко и дружелюбно сама подхватила его под руку – новые туфельки жали! – что регулировать степень пылкости локтевого пожатия для Гуревича уже не составило труда.

И всю жизнь Катя приговаривала, что сосватал их «писающий мальчик».