Маньяк Гуревич

Девушке дурно, пульс учащённый – везём в приёмный покой!

В приёмном покое Гуревич бережно передал девушку знакомому дежурному врачу, сообщив вполголоса, что это «нечто, похожее на дистонию». А тут и новый вызов подоспел, он и умчался дальше.

Вызовов в тот день у них было – вагон и тележка. В основном зимние происшествия: переломы, вывихи, ушибы – в те годы дворники с лопатами становились уже историческими персонажами. Но случились и два инфаркта, один аппендицит и один первичный инсульт.

Часов этак через пять-шесть Гуревич с очередным больным оказался в том же приёмном покое.

Поймал знакомого доктора:

– Как там моя «дистония»?

– Хорошо! – ухмыляется доктор. – Два часа назад родила пацана.

Ну и скрывать он, конечно, этот случай не стал. Всем раззвонил, сука, как Гуревич привёз дистонию рожать. Позор на всю неотложную вселенную. А как ты тут чего заметишь – в такой шубке? Та тоже, дура бестолковая: спрашивают тебя, что с тобой, прямо отвечай: караул, рожаю! А то: «дис-то-ни-ия»!

Долго потом его называли «дистония на ножках».

Да хрен с вами! Проехали…

Пронеслись, прокрутились в махристой зимней свистопляске персонажи рождественского вертепа.

* * *Много лет спустя, оказавшись с Катей в Париже, он по своей застарелой страсти поехал на Porte de Clignancourt, известный блошиный рынок. Планировал погулять, поглазеть на разную старинную красоту, может, и прикупить чего, пока у жены хорошее настроение. Потом завести Катю в тамошний смешной ресторанчик – тесновато-домашний, перегруженный лампами-люстрами, со старыми афишами по стенам, с кривыми бамбуковыми этажерками, сплошь заставленными букинистическими изданиями.

Со стареньким фортепиано в углу – костяные жёлтые клавиши, медные, сто лет не чищенные подсвечники. Дело в том, что одна пожилая тётка ежевечерне пела там репертуар Эдит Пиаф, которую Катя с молодости обожала."

"Года за два до того Гуревич уже обедал там с Тимкой. Чудный был наскок на Париж: Тима пригласили на конференцию, и Гуревич понёсся пчёлкой на трёхдневную их встречу.

Не виделись лет пятнадцать, ещё с отъезда Тимура в Штаты. И оторвались они, как пацаны, – в свободное, разумеется, от конференции время. Так и попали по наводке французского коллеги в тот самый ресторанчик. Тётка была пожилая, рыжая-крашеная, платье в блёстках, голые немолодые руки в дешёвых браслетах… Но голос и вправду напоминал незабвенный хрипловатый голос «воробушка».