Аккуратно опущенная в колодец горящая свеча не погасла – крошечный ее огонек едва виднелся в черноте.
– Замечательно, газа нет, – поздравил себя Максим. Можно было приступать к спуску.
Он привязал к поясу саперную лопатку, прицепил на лоб фонарь, обмотался страховочной веревкой, привязанной к машине, и пожалел о том, что в багажнике нет каски.
– Ну кто ж знал, что буду альпинистом наоборот? – риторически спросил он и сбросил в колодец лестницу.
Стоило ему перекинуть ногу через сруб, как снизу повеяло холодом, словно колодец пытался сдуть наглого пришельца как муху.
– Ну уж нет! Терпи, старина."
"Стенки сруба заросли темно-зеленым, почти черным мхом – пористым, похожим на губку. Спускаясь, Максим постоянно задевал его, и на руках оставались склизкие следы. Квадратик неба над его головой все уменьшался, и вскоре Арефьеву пришлось сделать фонарь ярче – его света уже не хватало. Мох на стенах колодца сменился илом, сильнее запахло водой с привкусом железа, и Максим, взглянув себе под ноги, увидел, что добрался почти до самого низа.
Хвост веревочной лестницы сворачивался на дне, где уже набралась темная блестящая вода.
А посреди этой воды возвышалась куча грязи. Так Максу показалось вначале. Вися на покачивающейся лестнице, он ткнул саперной лопаткой в эту кучу, и в ответ послышался приглушенный стук. Перед ним был мешок, глубоко ушедший в собравшийся на дне ил.
Когда Максим, кряхтя, выбрался из колодца, щурясь от слепящего солнца, и сбросил на землю мешок, то сам свалился рядом с ним, тяжело дыша.
Груз, с которым он карабкался наверх добрую четверть часа, не был особенно тяжелым, но лезть оказалось очень неудобно. Мешок тянул его вниз, лестница раскачивалась, Максим весь перепачкался в иле с грязью, и руки у него скользили.
«Надеюсь, там, внутри, не самовар… – подумал он. – Обидно было бы проделать все это ради очень большого чайника».
Отдохнув, Максим расстелил возле машины брезент, перетащил на него мешок, достал нож и начал осторожно прорезать дыру.
Мокрая плотная ткань резалась легко. Распоров мешок, Арефьев увидел внутри толстые прямоугольники из промасленной бумаги, которые сразу, не медля, стал разворачивать один за другим.
Когда он закончил, перед ним на брезенте лежали четыре почерневших подноса, на которых угадывалась вязь, и две иконы, покрытые слоем то ли жира, то ли воска, так что и рисунка под ним было не разобрать.
