К музыке Лешка был равнодушен, слушал в основном радио, но с плеером, понятное дело, нужно было подойти к собственным музыкальным предпочтениям основательнее, и в конце концов Баренцев остановился на «Скорпионз». Их балладам он подпевал трескучим голосом, чем заставлял страдать Тошку, обладавшую музыкальным слухом, и веселил Макса.
Дядя Саша всегда восхищался Лешкой больше, чем родным племянником, и часто ставил Баренцева в пример.
– Учись, дурачок, – вот человек нашел свою выгоду, – сказал он в тот раз, узнав об их походе.
– Потом продаст этот плеер, купит что-нибудь другое, тоже полезное. А ты? Эх, никакого понимания у тебя нет.
Но Макс отлично знал, что Лешка ничуть не искал выгоды, а просто хотел, чтобы у него было хоть что-нибудь, чего не было у остальных. Он всегда ходил в заношенной одежде, переходившей ему в наследство от старших братьев, и никто не мог купить ему хороший футбольный мяч или нормальный велосипед – Баренцев катался на дребезжащей «Десне», откопанной бог знает в каком сарае.
Когда Максим рассказал матери о разговоре с дядей Сашей, та нахмурилась и велела не обращать внимания на дядю, а слушать только себя. Во многом воспитание упрямства Макса было ее заслугой. «Делай то, что хочется, дружочек, – говорила она. – Не позволяй никому навязывать тебе чужие желания, выдавая их за твои». Вот сын и следовал ее совету.
Он знал, что мать гордится им. Она никогда не проверяла его, даже в первом классе, и, если он говорил, что сделал домашнее задание, только кивала в ответ: сказал, что сделал, – значит, сделал.
– Танька, ты на родительском собрании ни разу не была, – твердил Александр. – Твоего дурачка выгонят, а ты и не заметишь.
Максим смотрел на дядю Сашу, набычившись. Мама тоже называла его дурачком, а еще свинтусом, поросятиной и чучелом. Но почему-то у мамы это получалось совсем не зло, а смешно, в отличие от дяди Саши.
Слова брата подействовали, и Арефьева пришла на родительское собрание в конце второй четверти.
Собрание напомнило Татьяне прилюдную порку. В роли истязаемых выступали мамы и папы.
Учительница, коротко стриженная женщина с морщинистыми кумачовыми губами, дотошно разбирала грехи каждого ученика. Родители распекаемых дожидались конца ее выступления, вставали, чтобы задать дополнительные вопросы о своих бестолковых отпрысках, и так и стояли все время, пока учительница говорила, – слишком большие, слишком громоздкие, не помещающиеся между стулом и партой.
