Марш экклезиастов

Николай Степанович долго не мог сформулировать природы этого угнетения, пока не сказал Толик: «Вот так мы себя и чувствовали, когда поняли, что нас продали живьём…»

Да. Бессилие, унижение, обида.

Почему? Обида — на кого?

Но даже в этом не хотелось разбираться. Всё внутри стало черным-черно.

Похоже, что хуже всех пришлось Шаддаму. На него страшно было смотреть.

Более или менее стойко держались только Толик и Нойда. Они уходили и приходили, Толик приносил какие-то вещи невнятного назначения, складывал в кучу. Армен однажды подошёл к этой куче, присел на корточки, вяло поковырялся, отошёл, лёг.

Этим весь интерес к деятельности Толика был исчерпан. Никто его ни о чём не спрашивал…

Счёт времени снова пропал.

Но однажды Толик принёс два колеса. То есть, наверное, никто никогда не помышлял использовать эти предметы в качестве колёс, но — они были достаточно большие, с полметра в диаметре, круглые и с отверстиями посередине. Толщиной примерно в два пальца, мутновато-прозрачные, но с множеством разноцветных или металлически поблёскивающих точечных вкраплений, они вызывали в памяти смутные ассоциации с детскими игрушками… что-то такое для бассейна, для пляжа…

Увидев их, наконец-то поднялся на ноги Шаддам.

Да, никто никогда не видел Шаддама таким. У него был порван и помят костюм. Тяжело волоча ноги, он подошёл к Толику и жестом попросил одно из колёс. Держа на одной ладони прозрачную пластину, он другой рукой долго по ней водил, как будто стирая пыль. Потом отдал её Толику, повернулся и так же нога за ногу вернулся на своё место, не сказав ни слова. Но не лёг, отвернувшись от всего на свете, а всё-таки сел. Да, сгорбившись, да, спрятав лицо в ладони…

Костя и Николай Степанович, не сговариваясь, подошли к нему с разных сторон и сели рядом.

Шаддам убрал руки с лица и откинулся назад, не открывая глаз.

— Тяжело… — сказал он. — Тяжело, когда… Такой вот осколок прежнего мира — в пыли под ногами…

— Ты что-то вспомнил? — спросил Костя.

— Слишком многое… Ещё тогда, на мосту. Но мне трудно объяснить, это касается той, прежней жизни.

Представьте: просто развалины дома — и развалины дома, где жила ваша любимая… Я многое вспомнил, но это всё бесполезно для нас, а просто умножает горе.

Николай Степанович легонько похлопал Шаддама по руке. Некоторое время все молчали.

— Да, — сказал наконец Шаддам. — Наверное, я всё больше становлюсь человеком… вдруг ощущаешь, какая у тебя тонкая шкура. Тонкая, непрочная…

Подошла Нойда, подошла Аннушка, сели.