Марш экклезиастов

Мы здесь уже три дня, но нормальными пока можно назвать лишь ворота, площадь перед ними да пять-шесть примыкающих кварталов. Границу видно чётко: по ту сторону всё пыльное и мёртвое. Пересекать границу можно. Но неприятно. Сразу начинаешь чувствовать себя как в бумажном мешке.

Не представляю, как родители и ребята так долго прожили там!

В ожившей части города появляются Шаддамовы единоплеменники. Они говорят, что в момент катаклизма находились или в подземельях, или где-то не здесь, в других мирах — а потом уже не могли выйти.

И ещё говорят, что сейчас они слабы, но вот окрепнут — и пойдут искать мерзавца, который это всё устроил, чтобы порвать его пополам наискось. Шаддам их пока сдерживает, говорит, что нужно копить силы.

Коломиец — тот мужик, что выбрался из стены — тоже довольно многое помнит. Они с отцом когда-то лазали по Африке, а потом воевали с ящерами. Теперь Коломиец рассказывает, что случилось здесь, а Брюс сопоставляет это с тем, что он узнал от мёртвых. А отец слушает — и молчит.

Больше всего мне не нравится, как он молчит.

Он молчит так, будто уже всё решил. А это значит, мне опять не найдётся места рядом с ним…

— Почему ты? — спросил я его как-то. — Почему как что — так сразу ты?

— Ну… — начал он и задумался.

— Только не говори, что всё равно кому-то надо.

— Так ведь действительно: всё равно кому-то надо.

— Но почему обязательно тебе?

Он так и не смог ответить.

В другой раз я слышал, как его отговаривал Коломиец:

— Ну я — понятно, у меня там должок неоплаченный — и уже такие проценты по тому должку наросли, что дай-те боже мой.

А ты зачем? Семья, дети…

— Вот о них я и должен позаботиться.

— Я и забочусь… Да нет, Тодосович, это всё так, отговорки, несерьёзно. Понимаешь, какое дело… Вот если бы кости твоих родителей выкопали и, скажем, потащили на аукцион — ты бы что сделал? Или понаделали из них свистулек…

— Хм… Много чего бы я мог сделать. Всё сразу и не придумать.

— Вот примерно так я себя сейчас чувствую. Мне, лично мне — нанесено оскорбление. Страшное, несмываемое.

Так какое мне дело, что тот, кто это оскорбление нанёс, мнит себя каким-то там богом?..

Я не расслышал, что ответил Коломиец. Потому что подошла маменька.

— Не пытайся его отговаривать, — сказала она. — У тебя ничего не получится, а ему будет только больнее.

И я понял, что она уже пыталась это сделать.

Время шло как-то нелепо. Наверное, его было слишком много.

Лёвушку долго и безуспешно пытались снять с древа познания, куда он залез в поисках истины.