Маша и Медведь. Эророман с пирожками (СИ)

Следую за ее взглядом и вижу на своих грудях красные отметины от пальцев Михаила и огромный алый засос. Будь он неладен!

- Извин-ните, т-так н-неловко п-получилось, - снова заикаюсь, запахиваю полы пиджака, не зная куда от стыда деть свои глаза.

Настасья Петровна смотрит на меня взглядом женщины, которая все прекрасно понимает и без моих тупых объяснений.

- Ничего страшного, Машенька. Мы, когда с Михаилом Иванычем были молоды, еще и не так шалили. Ну, ты иди, детка… Работай... А я пойду медвежаток своих проверю…

После встречи с мамой-медведицей в кулинарный цех мчусь в припрыжку окольными путями.

Совершенно не хочется, чтобы хоть кто-то из сотрудников увидел меня в пиджаке хозяина.

Слава Богу, все заняты своими делами.

До подсобки добегаю незамеченной.

Ну или мне так кажется.

Заскочив в помещение, снимаю пиджак Михайло, но не кидаю на стул, а как самую большую ценность вешаю на плечики.

Прохожусь мягко пальцами по лацканам, словно глажу не материю, а кожу “топтыгина”.

Убираю невидимую пыль.

Утыкаюсь носом. Нюхаю.

Втягиваю в себя хищный мужской запах, смешанный с густыми древесными нотками парфюма.

Повесив плечики с пиджаком на вешало, осматриваю свою грудь.

Со стоном отмечаю, что красных горошин-отметин на полушариях, что изюму в тесте.

Да и засос ни один, а целых три.

Смотря на себя в зеркало, стону и расстроенно корчусь.

- Вот поросенок, - ругаю вслух МихМиха. - И когда только этот “топтыжка” успел так на паскудничать. И все же хорошо, что зашел Иван.

От мыслей пошло-порочных меня прошибает озноб. Тело мое покрывается гусиной кожей и испариной.

Понимание, что совсем недавно я находилась всего в нескольких мгновения от падения в пучину разврата, заставляет меня поежиться.

Делаю “быр”, “быр”! Мотаю головой, словно стряхивая с себя наваждение.

Быстро меняю дурацкий халат-китель на свободную робу.

Убираю распатланные кудри под колпачок и выхожу в цех.

До самого вечера работаю вместе с другими поварами-кондитерами, практически не присаживаясь.

В голове моей все время свербят две мысли.

Первая - только бы Иван Михайлович, надумав всякого разного, не пришел и не устроил бы мне взбучку при людях.