Иртемьев снимал одного героя в нескольких состояниях. Первый снимок всегда был обычный и спокойный. Зато на следующих эмоции отчетливо проявлялись. Чаще всего выражение лица было довольно мрачным или испуганным. Как будто Иртемьев старательно портил людям настроение. Некоторые барышни утирали слезы. Пересмотрев все стопки, Ванзаров не мог забрать с собой даже несколько снимков. Во всяком случае сейчас. Зато узнал вкусы Иртемьева-фотографа.
Тщательно удалив следы обыска, Ванзаров зашел на кухню. Лебедев как раз выбрался из кладовой, стягивал кожаный фартук и резиновые перчатки, в которых осматривал тела.
– Ну, друг мой, расскажите: за что ваш спирит так невзлюбил горничных и кухарок? – спросил он.
– Вопрос в другом: зачем он доводил женщин до слез.
Аполлон Григорьевич даже поморщился: он ожидал нечто большее.
– Супруга вам нажаловалась?
Если сейчас рассказать о коллекции фотографий, Аполлон Григорьевич душу вынет, пока не ознакомится. И пристав его не удержит."
"– Логический вывод, – ответил Ванзаров.
Ему погрозили пальцем.
– Опять жульничество? Ну-ка признавайтесь: что скрываете?
– На такую возможность указывает психологика…
Ответ был единственно возможный. Лебедев в очередной раз выразил все, что думает о лженауке и ее последствиях для мозгов чиновника сыска. На том и успокоился.
В квартиру прибыл Можейко. Пристав дал ему указание оформлять протокол и оставить городового на ночь на лестничной площадке.
– Городовой не нужен, – сказал Ванзаров.
Вильчевский не понимал, в чем тут хитрость.
– Но как же, Родион… Замок сломан, мадам Иртемьевой нет, нельзя так оставить…
– Я проведу ночь здесь. Столяра пришлите часам к восьми…
Пристав, конечно, в привидения не верил, но такой героизм был выше его понимания: остаться ночью в квартире, где неизвестно что может произойти… Нет уж, ни за какие надбавки к пенсии… Аполлон Григорьевич тоже вежливо выразил сомнения: к чему такое мальчишество? Пусть вон Можейко с городовыми сядут в засаде, если уж так надо.
Отговорить Ванзарова не удалось, он упрямо стоял на своем. И сдвинуть его было невозможно. Такой уж упертый характер. А Вильчевский невольно подумал: неужто чиновник сыска ничего не боится?
Что за странная натура?
22 октября 1898 года
48
Утренняя тишина дома разбилась в осколки. Грохот стоял такой, что жильцы со второго и четвертого этажей послали узнать, что случилось. А соседи по третьему отправили выглянуть кухарку Матрену.
