По собачке печалишься?
А что же ты не жалел заложников, когда их морили в протухшем судовом трюме? А что же ты не жалел вставших на твоем пути случайных, ни в чем не повинных прохожих? А что же ты не пощадил полного состава ревизорскую бригаду? А ведь у них были дети! Не щенята какие-нибудь! Дети! А почему ты не жалел меня, Контролера, когда готовил к работе анатомичку? А? Что же ты тогда не был добрым интеллигентным дяденькой, исходящим слезой по невинно убиенным жертвам? Где ты был тогда? Где? Или тебе собака стала ближе человека, а человек хуже собаки? Я нажал кнопку.
И честное слово, в тот момент я больше жалел второй раз умирающего добермана, чем его хозяина! Зло должно быть наказано! Творящий смерть подлежит смерти!
Ногами я почувствовал глухой, дробно раскатившийся удар. Ушами я не услышал ничего! А ведь похоже, и впрямь он обитал в атомном бункере. Такого количества заряда должно было хватить, чтобы как минимум выбить в доме рамы. А они остались целехонькими!
Не защитили его крепкие, пожалуй, прочнее, чем крепостные, стены.
Не уберегли для новых преступных дел. А он так надеялся дожить до 130 лет. Не вышло: собака не дала! Любимица! Подвела причуда, любовь к четвероногому другу. Людям не доверял, двуногих друзей ни одного не имел, а к четвероногому привязался. За что и поплатился. По всей строгости не знающего апелляций и пересудов закона.
Приговор приведен в исполнение! Странно, но, завершив дело, я не испытал ни радости, ни даже удовлетворения.
Я устал брать на себя ответственность за чужие жизни. Никогда у меня еще не было дела, связанного с таким количеством трупов. А начиналось оно как банально рутинная ревизия. Кто мог догадываться, что все обернется таким кровавым образом. Я стоял на остановке, словно в столбняке. Я пропускал один автобус за другим, не в силах сделать даже, шаг. Если бы сейчас меня кто-нибудь надумал ловить, я бы не стал защищаться. Я настолько зарядился чужой смертью, что свою уже не воспринимал как трагедию.
Смерть стала обыденностью моей жизни. Такой же, как еда, питье, сон. Эти дни я умирал сам и отнимал чужую жизнь так же часто, как принимал пищу. И так же безразлично. Я ел, чтобы жить, и убивал, чтобы выжить. Но я уже не знал, хочу ли я продолжить свой земной век после всего, что произошло.
Раньше меня питали логика долга и жажда мести. Сейчас я исполнил долг и испил чашу мести до самого донышка. Я сделал все, что требовалось.
