— Господин поручик, командование недовольно вашей работой.
— То есть? — Копытин усмехнулся, дернул щекой.
— Где активные действия, где организованное уголовное подполье? Кроме того, нам известно, что вы совершили несколько крупных экспроприаций, но где средства?
Копытин молчал.
— Помните, что у нас в организации состоят чины полиции. Люди, прекрасно знакомые с уголовным миром. Мы знаем все, что вы, ну… как бы сказать…
— Граблю? — зло выдавил Копытин.
— Изымаете, до последней копейки. Вы, поручик, просто недооцениваете нашу службу.
Через неделю ждем денег. Адрес вам известен.
Алмазов-Рюмин резко повернулся и зашагал в сторону Петровки.
Манцев стоял, прислонясь к теплому кафелю голландки, и слушал Мартынова, меряющего шагами кабинет.
— Мы все обдумали. Пойдут они к Васильеву. Мы их возьмем. А дальше? Собан-то опять уйдет, и Копытин тоже.
— Ну и что ты предлагаешь, Федор?
Мартынов подошел к Манцеву, наклонился.
— Есть план, — азартно сказал он.
— Излагайте.
— Мы решили так…
Собан и Копытин играли в карты.
— Карта тебе прет, Витя, как из параши.
Копытин подтянул к себе выигрыш:
— Ничего, Коля, карта не лошадь, к утру повезет, — Копытин начал быстро сдавать карты.
Собан взял, поглядел, бросил:
— Я тебе что хочу сказать, Витя. Интересовались тобой.
— Кто? — дернул щекой Копытин.
— Солидный мужик. Раньше в сыскной служил.
— Что ему надо?
— Не сказал.
— Хочешь, я тебе скажу? — Копытин перегнулся через стол. — Хочешь?
— Не психуй, гнида, — Собан оттолкнул Копытина.
— Так вот, они хотят, чтобы мы с тобой часть взятого офицерскому заговору отдавали.
— Точно?
— Я же, знаешь, зря языком не бренчу.
— Значит, — усмехнулся Собан, — опять експлатация. Мы бери, а им отдавай. Не выйдет.
— Нет, ты не знаешь этих людей. А я их знаю.
— Витя, ты кто будешь? А то о тебе разное говорят.
— Я офицером был. А теперь свободный человек. Мне не нужны ни белые, ни красные. Жить хорошо хочу. Поэтому слушай меня, Николай.
Копытин достал портсигар, щелкнул крышкой, протянул Собану.
Они закурили.
— Ты, Собан, дурак. Не прыгай, сиди тихо. Дурак. Все ты можешь в налете взять. Цацки, деньги, жратву. Все, кроме ума.
— Ишь, падло, как заговорил, — лицо Собана налилось, губы стали тонкими и жесткими.
— Ты глазами не зыркай. Я не из пугливых. Насмотрелся того, чего тебе с твоими сопливыми мокрушниками никогда не увидеть. Они кровью хвастают. Так я ее за день проливал больше, чем они за две жизни.
