Пулемет замолчал на секунду, видимо меняли ленту, и тогда он выскочил из-за сарая…
— Куда? — кричал кто-то. — Убьют!"
"Он пересек двор и бросил тяжелую бомбу в окно… Потом что-то ударило его, и закружились деревья, дом, сараи и чье-то лицо.
И Данилов словно нырнул в темную горячую реку…
А теперь он вспомнил это лицо и засмеялся.
— Вы матрос? — спросил он.
— Натурально матрос, — засмеялся сосед. — Козлов Степан Федорович, комиссар ВЧК. А ты, браток, молодец, есть в тебе живой дух. Как не забоялся-то?
— Не знаю, — честно ответил Иван.
И потекли длинные, как несбывшиеся сны, дни. Через неделю Иван уже вставал, и они играли с Козловым в самодельные шашки: вместо белых — гильзы от нагана, вместо черных — винтовочные.
Они уже все знали друг о друге. А что, собственно, мог рассказать о себе восемнадцатилетний Иван Данилов?
Родился в Москве, учился в гимназии, потом отца перевели на службу в Брянск, там закончил реальное училище. Потом Союз молодежи, военная подготовка, Красная Армия. Их рота прибыла в Москву, и ее сразу из вагонов бросили на помощь чекистам.
— Ну а дальше что? — спросил Козлов.
— Заходил комиссар госпиталя, хочет на курсы краскомов отправить.
— Ты согласился?
— Конечно.
— Погоди, Ваня, я тут кое с кем поговорю, может, другое дело тебе найдется.
— Какое?
— Погоди, — загадочно ответил Козлов.
Однажды в палате появился высокий черноволосый человек.
— Здорово, увечные, — белозубо засмеялся он.
— Федор, Мартынов! — Козлов соскочил с койки, и они обнялись.
— А ты как, друг, — спросил Мартынов Ивана, — ожил малость? Очень мы перепугались, когда ты с гранатой выскочил.
— Да так… — смутился Иван.
— Ты не смущайся, только помни всегда: жизнь у нас одна. Другую на базаре не купишь. Так что беречь ее надо.
Мартынов положил на тумбочку сверток:
— Это вам ребята собрали сахар, хлеба, колбасы даже, так что поправляйтесь. Пойдем, Степа, поговорим о разных разностях и покурим заодно.
Они вышли, а Данилов взял растрепанный томик Гюго, который ему принесла медсестра, и заново, вместе с Жаном Вальжаном, пошел по улице старого Парижа.
Когда-то, мальчишкой, он, начитавшись Дюма, мечтал попасть в этот таинственный Париж. Город красивых и веселых женщин и беспечных и смелых мужчин. Позже, когда вслед за Дюма пришел суровый Гюго, Париж открылся перед ним другим. Мрачным, суровым, таким же, как Петербург Достоевского.
И сейчас, заново перечитывая «Отверженных», Иван открывал все новое в давно знакомой книге.
