Меч ислама

В действительности, однако, целью кампании было избавление стонущей Генуи от императорского ига, а блокада должна была восстановить независимость его родины и превратить его отца из марионеточного правителя во влиятельного владыку.

С того места, где сидел Просперо, через арку шатра судно открывалось во всей длине до самого полубака, бастионом возвышающегося на носу корабля. Вдоль узкой палубы между скамьями для гребцов медленно шагали два раба-надсмотрщика; у каждого под мышкой была зажата плеть из сыромятной буйволовой кожи.

По обе стороны от этой палубы, несколько ниже ее уровня, дремали в своих цепях праздные рабы. У каждого весла было по пять человек, всего — триста; несчастные представители разных рас и вероисповеданий: смуглые и угрюмые арабы, стойкие и выносливые турки, меланхоличные чернокожие тунисцы из Суса5 и даже враждебно настроенные христиане, все породненные общей бедой.

Внезапный сигнал трубы нарушил покой капитана. Перед входом в шатер появился почтительный офицер.

— Синьор, приближается шлюпка главнокомандующего.

Просперо мгновенно, одним упругим движением, вскочил на ноги. Именно эта атлетическая легкость, широкие плечи, тонкая талия и создавали образ воина. Из-за большого лба чисто выбритый подбородок Просперо казался узким, а широко поставленные задумчивые глаза и крупный подвижный рот не очень вязались с профессией солдата. Это было лицо, не унаследовавшее и малой толики чарующей красоты его пылкой и недалекой матери-флорентийки, Аурелии Строцци, запечатленной на портретах Тициана.

Только бронзовые волосы и живые голубые, хотя и не столь красивые глаза повторились в ее сыне. По строгому богатству его платья, кованому золотому поясу без всякого орнамента, косо ниспадавшему на бедра, тяжелому кинжалу можно было определить, что его вкусы воспитывались изысканным Балдассаре Кастильоне6.

Он поджидал на корме двенадцативесельную шлюпку, несущую белый штандарт, расшитый золотыми королевскими лилиями, и не шелохнулся, когда по короткому трапу на палубу корабля из нее поднялись три человека.

Это были Андреа Дориа и его племянники, Джанеттино и Филиппино."

"Первым на борт поднялся Андреа. Мужчины из дома Дориа не отличались привлекательностью, но во внешности этого мужественного шестидесятилетнего человека с грозно насупленными рыжими бровями, огромным носом и длинной огненной бородой сквозило достоинство, а манеры отличались сдержанным благородством.