Он поднял голову и впервые посмотрел на датчанина прямо – глаза в глаза:
– А что ещё про тебя сказать, когда именно таков ты и есть!
Торгейр опустил руку на меч.
– Ты, Вади гарда-конунг! – проговорил он торжественно. – И ты, Харальд Рагнарссон! Этот человек обратил против меня непроизносимые речи. Он сказал, что я не могу занимать место среди мужчин, ибо я, как он думает, не мужчина в сердце моём. Я же отвечаю, что моё мужество ничем его мужеству не уступит!..
Князь Вадим посмотрел на Харальда, и Харальд медленно ответил:
– Если один свободный человек произнёс о другом непроизносимые речи, наш закон велит им встретиться на перекрёстке трёх дорог и биться оружием.
Мы называем это хольмгангом…
Вадим согласно кивнул и обратился к Замятне:
– Датчанин поля требует, Тужирич. Выйдешь против него?
– Выйду, княже, – спокойно и коротко ответил Замятня. Он никогда не был речист.
В этот день народу и князю предстояло ещё одно дело, более весёлое. В стольную Госпожу Ладогу отправили гонцов – загодя предупредить о посольстве.
О том самом, которое ещё до перелома зимы задумал боярин Твердята Пенёк, а потом высказал свою нелёгкую думу побратимам и князю на святом пиру в ночь празднования Корочуна. Тогда же, как все помнили, светлый князь велел Твердиславу Радонежичу самому готовиться возглавить посольство. Пенёк и готовился. Большим богатством Новый Город покамест похвалиться не мог – всего и жиру, с чем из Ладоги во гневе ушли. Летом, глядишь, купцы припожалуют, слетятся на новый торг, как воробьи на зерно.
Но до лета ещё дожить надобно, а посольству временить недосуг. И все предвесенние месяцы мудрый Твердята ходил по нарочитым дворам, собирал где что мог на подношения и дары, ибо какое же замирение без гостинцев?.. И ведь мало-помалу набрал такого узорочья, что даже по самому строгому счёту не стыд было с ним к государю Рюрику ехать. Знал Твердислав: все стонут, все жалуются на бедность, и в казне княжьей впрямь донце просвечивает… а у каждого, если как следует поскрести, кое-что да припрятано.
У одного – полон горшок тонких, как листки, серебряных монет из далёких стран, лежащих, если только люди не врут, аж за Хазарией. У другого – затканный золотой нитью плащ, бережно довезённый из самого что ни есть Царьграда. У третьего – золотые и зелёные бусы, как раз на белые шеи жёнам Рюриковых вельмож…
Было замечено, что новогородцы стали много охотнее открывать сундуки, как только узнали – собственный дом Пенёк обобрал куда беспощаднее, чем чужие.
