Меч мертвых

Мысленно Харальд, конечно, давно уже примеривался к славному званию конунга, но вслух его никто ещё так не называл, потому что это было неправильно, и Эгиль менее всех торопился находить у юнца заслуги и свойства, которыми он покуда не обладал…

На такую длинную и складную мысль у отравленного, одурманенного сонным снадобьем Харальда, понятно, сил не хватило. Только на то, чтобы кое-как собрать под себя ноги и начать подниматься. Если конунгу предлагают бежать, значит, над его людьми уже носятся валькирии, выбирающие убитых… Он всё-таки встал.

Он никогда не предполагал, что это может оказаться так чудовищно трудно.

– Беги, Рагнарссон… – повторил Эгиль.

Плох воин, который в последнем бою не подаст своему вождю такого совета. Но вовсе плох вождь, который послушается. Харальду показалось, будто голос старого берсерка прозвучал более по-человечески, чем в первый раз. Он посмотрел и увидел, что Эгиль умирал.

Недруги потеряли надежду справиться с ним в рукопашной – он шёл напролом, не обращая внимания на их оружие, и просто ломал либо рвал в клочья всех, до кого мог дотянуться.

Тогда по знаку вожака они подались прочь, в стороны, и вперёд вышли стрельцы. С двух десятков шагов не промахнётся даже слепой, а Эгиль ещё и не стал уворачиваться, хотя мог – ибо увернись он, и стрелы, все три, достались бы Харальду. Так уж распорядилась судьба.

Чтобы натянуть гардский лук, требуется усилие, равное весу взрослого человека. Воина, поражённого такой стрелой, сносит с ног и отбрасывает.

Могучий Эгиль ещё стоял. «Беги, – сказал Харальду его гаснущий взгляд. – Если погибнешь, твой отец никогда меня не простит…»

– А меня – если брошу своих или дам себя зарезать, точно барана, – ответил Харальд. – Эй, кому невтерпёж схватиться со мной? Я – сын конунга!.. Я – Рагнарссон!..

Никогда не стоит человеку так прямо говорить о себе, но это была последняя битва, когда земные законы и запреты теряют всякую власть. Стрельцы, ругаясь на все лады, снова натянули тетивы, и Эгиль всё же свалился, искромсанный широкими наконечниками.

В его теле торчало шесть стрел.

Харальд понял, что остался один. Кругом дотлевали костры, но подле них уже не было удальцов-датчан, только что поднимавших кружки за добрый исход посольства и за своего хёвдинга. На талой земле, уткнувшись кто в чёрный снег, кто в рдяные угли, лежали мертвецы с чужими, незнакомыми лицами. Харальд не мог их узнать.