Меч мертвых

– Пятеро нас! – устыдила она побратимов. – Нешто не скрутим?.. – И посулила: – Пускай только покажет личико светлое…

Они стояли в распахнутых воротах, держась по ту сторону границы двора, закрывая выход на улицу. Улицы в Ладоге были широкие, да и дворы не маленькие. Люди привыкли строиться широко – особенно же в последнее время, после вокняжения грозного Рюрика, когда, кроме самого князя, бояться стало вроде и некого. Вот и Кишенин двор был изрядно просторен, но оттуда, где стояли пятеро кметей, виден был почти весь.

Оставались, конечно, какие-то щели для бегства, но Крапива и парни нутром знали – одноглазый ими не воспользуется. Не станет удирать по-воровски, через тын. Не тот человек.

Ждать пришлось долго… Кто-то из Крапивиных сотоварищей начал вслух рассуждать, как, наверное, их недруг без совести убирает в брюхо ту снедь, которую они сами из-за него же оставили. Купцовы ватажники, домочадцы и челядь, до последних рабичичей, неудержимо лезли во двор.

Откуда – неведомо, но про то, что в гостиный дом припожаловал один из тех, «кто под кожаными личинами послов новогородских с Сувором… ой, Крапива, не бей!..» – уже прознала половина уличан, и взглянуть, как истребляют разбойника или тащат его на княжеский суд, пожелал каждый. Сама мстительная дочь боярская себя посмешищем чувствовать уже начала, когда дверь наконец бухнула. Крапивин недруг явил себя во дворе.

Если она что-нибудь ещё понимала, он был сведомый воин.

Не удивился, что ждут его и что собралось столько народу. Посмотрел туда и сюда, покачал из стороны в сторону головой. Не напрашивался, мол, на драку, но коль вынуждаете…

…И шагнул прямо к коням, чуявшим напряжение в людях и беспокойно топтавшимся возле крылечка. Подошёл – да и, худого слова не говоря, изловил под уздцы серого красавца Шорошку!.."

"Крапива успела всячески себя изругать: сама дура и остальные не лучше, коней-то не вывели!.

. Успела испугаться за любимца и тотчас возрадоваться. Ибо её жеребец, Шорошка, о чём вся Ладога знала, был норова лютого и бесстрашного. Зимусь оголодалого волка, на хозяйку напавшего, не забоялся, копытом пришиб. И уж касаться себя позволял только самой Крапиве, да батюшке её, да Лютомиру. Всем прочим лучше было вовсе к зверю не подходить: залягаю, на части порву, живьём проглочу!..

И не подходили – себе-то дороже.