Меч мертвых

Да сам кабы ещё не утоп, вытаскивать не пришлось бы!..

Однако датчане следили за мелькавшей в волнах потемневшей и прилизанной головой своего вожака с полным спокойствием. Видно, знали, на что он был способен в воде. И действительно, то, что совершал Харальд, отличалось от ладного вроде бы движения Крапивы, как настоящий полёт – от куриных суетливых подскоков. Он достиг того берега, когда его соперница находилась ещё на середине реки. Княжьи, смотревшие сверху, от крепости, подтвердили, что он даже выбрался на сушу, чтобы Крапива не начала утверждать, будто он повернул раньше.

Назад Харальд плыл так же легко, как и туда. Для него это было не расстояние. Снова поравнявшись с Крапивой, уже понявшей своё поражение, но по-прежнему упрямо загребавшей руками, он внезапно нырнул и схватил её за ногу под водой. Он сразу выпустил её и не стал увлекать вниз, но девке хватило: закричала, забилась, стала бестолково барахтаться. А потом – повернула назад, к своему берегу. Так что в итоге Харальд не очень её обогнал.

Когда Крапива поднялась из воды, плача злыми слезами от неудачи и пережитого испуга, Харальд сидел на щите, утверждённом на плечах троих могучих датчан, и Кишене уже не надо было ни о чём объявлять. Сын конунга обернулся, взглянул на девушку и сполна отплатил ей за обидные слова: указал пальцем и засмеялся.

И стало как-то особенно заметно, что мокрая рубаха облепила её тело, туго обтянув бёдра и грудь, бесстыдно выставив напоказ всё, что обычно утаивается от жадных мужских глаз. Люди, от взрослых до несмы́сленной ребятни, стали смеяться, отпускать шуточки:

– А раки тебе там не забрались, красавица?

Крапива залилась отчаянной краской и сперва даже села обратно в воду, но потом выскочила из неё, как из кипятка, и жалко бросилась к Сувору:

– Батюшко…

Сувор приветил неудачницу оплеухой:

– Пошла, бестолочь!.

Эгиль берсерк сказал Харальду, сидевшему на щите:

– Бывают большие дела, но и сегодняшнее стоит, чтобы его запомнили.

– Я принимаю от тебя имя, – ответил сын конунга. – А ты прими от меня вот этот отдарок!

И расстегнул на правом запястье толстый серебряный обруч с поперечным рисунком в виде глубоко выбитых змеек. Эгиль взял, и он пришёлся как раз впору: запястья у сына Лодброка были не узенькие.

– Я своим ватажникам поторопиться велю, – сказал Кишеня боярину Твердиславу.