А Женя все придвигается к ней своей спиной, вдавливает в стену, закрыл ей нос, закрыл ей рот своей спинищей волосатой, не вздохнуть. Вот мужики, вот сво…
– Да отодвинься ты! – тужится проговорить она. И не может.
Открывает глаза: нету Жени. Лицо перед ней, незнакомое страшное лицо в полумраке купе. Смотрит на Людочку… Одной рукой душит ее, больно сжав горстью лицо, второй придерживает трепыхающиеся, взлетающие руки. Людочка и рада бы закричать, да не может. Какой сон дурацкий. Проснуться, проснуться скорее!..
Не получается. Людочка от ужаса взбрыкнула сильнее обычного, и тому, кто склонился над ней, видно, надоело возиться. Крутнул белокурую голову с кудряшками, словно закисшую крышку на банке. Послышался тихий хруст – и упали руки.
– Во сука, – послышался слегка запыхавшийся голос. – Чтоб я когда-нибудь еще на бабу подписался…
– Бабы что кошки. Живучие… – ответил ему в темноте другой голос. – Тащи ее следом, Жердь. И по-быстрому, время идет.
Проводник Женя отчаянно вырывался, но поделать ничего не мог.
Его, голого, в одних трусах, уже волокли волосатой спиной по холодному полу – в тамбур, к распахнутой наружной двери, за которой кружилась январская метель. Стукнуло разгоряченное тело о застывший металл, повисло над бездной. Ствол восьмизарядного «Моссберга» воткнулся в распахнутый криком рот, гром выстрела приглушили грохочущие колеса, а ветер разорвал на куски и развеял в бесконечном пространстве. Проводник восемнадцатого вагона Женя навсегда опрокинулся во тьму.
– Щас, погоди, Шнур, не закрывай, – пыхтит сзади Жердь.
Он волочет за талию голую Людочку. Тело проводницы еще теплое, но шея неестественно вывернута, голова лежит на спине.
– Так шевелись, холодно же!
– А что, не шевелюсь?! Что мне, ламбаду еще танцевать с этой кошелкой?
– Почему «кошелка»? Хорошая телка. Жалко, времени нет… – бурчит Шнур и прижимается к холодной, дрожащей стене.
Жердь протискивается мимо, с усилием проволакивает перед собой безжизненное тело, отворачивается, чтобы не соприкоснуться с мертвым лицом.
– Это не ламбада, это последнее танго в Париже! – гогочет Шнур.
Недовольный Жердь заканчивает танец и с силой выпихивает партнершу в темный дверной проем. Шнур торопится, захлопывает дверь, он замерз.
– Бр-р-р! Сейчас бы накатить стаканчик!
– Я тебе накачу! Хватит, что те накатили."
"Прихлопывая себя руками по бедрам, как пингвины, они коротким ломиком блокируют дверь, ведущую в переход, и возвращаются в служебное купе, где ждет Харли.
