Во всей фигуре заметно было огромное мучительное усилие.
Эссиорх всмотрелся в него и вдруг вспомнил.
– Меф!.. Кареглазое! Глазай закрывай! Глазай! – заорал он что было мочи, производя на свет до сих пор не существующее властное и емкое слово «глазай».
«Он спятил! Меня же убьют!» – подумал Меф, едва успевая отбиваться.
Третий страж разжал руки. Незримое и страшное с низким гулом понеслось к полу и...
Меф все же успел интуитивно сделать то, о чем кричал ему Эссиорх. Закрыл глаза. Тугая волна воздуха, похожая на волну от пронесшейся электрички, толкнула его, однако он устоял.
Решив, что опасность миновала, Меф попытался открыть глаза. Слишком рано.
Пустота. Мрак. Страх. Буслаеву показалось, что он задохнулся. Он не видел своих рук. Не ощущал движений. У него не было глаз, слуха, дыхания. Меф даже не знал, продолжает ли он еще сражаться. Мозг отдавал приказы, пытаясь исполнить нечто вроде веерной защиты, но вот слушался ли его меч? И был ли вообще меч? Вокруг не существовало ничего, кроме сгущенной тьмы.
Меф заорал, пытаясь докричаться до Эссиорха, но не услышал своего голоса.
Мефа не удивило бы даже, скажи ему кто-то, что его тело распылено по галактикам. Мало ли какую силу могли высвободить тартарианцы? Время остановилось. Стало липким и противным, как забытый на подоконнике растекшийся пластилин.
«Может, меня уже убили? И я мертвый...» – подумал Мефодий.
На всякий случай он не прекращал веерную защиту, одновременно пытаясь перемещаться. Однако все движения стали для него сугубой абстракцией.
Тела не существовало. Даже если бы его ранили, Буслаев едва ли ощутил бы это.
«Считаю до десяти и останавливаюсь. Потому что меня точно убили и рыпаться глупо», – сказал себе Меф, однако прежде, чем он произнес «четыре», огненный сполох прорезал мрак.
В сгустившейся тьме распустился сияющий огненный цветок. Меф ожидал, что вот-вот он погаснет, но бутон не погасал. Он то уменьшался до крошечной искры, то вновь выстреливал несколько коротких ослепительных вспышек. Цветок и ободрял, и утешал, и поддерживал, и давал силы бороться.
Это был сгусток света и радости. Казалось, можно смотреть на цветок бесконечно, не желая йичего больше. Никогда прежде Меф так не желал света и так к нему не стремился. Это была нить, держась за которую он выползал из затягивающей его зыбкой трясины мрака.
Вспышки становились чаще и одновременно бледнели. Пятна острого света расползались, заполняя пространство. Мало-помалу Буслаев обрел ощущение времени.
