Механизм пространства

И слышу голоса. Еще!

– Ну, если вы настаиваете…

– Да! Красные знамена! Стяги династии Хань! Я вижу их!

Эминент резко убрал руку.

Когда китаец наконец открыл глаза, по лицу его текли слезы. Чжоу Чжу не стыдился проявления чувств. Напротив, взгляд генерала сиял гордостью. Так грязному, измученному, вечно голодному каменотесу из Кельна во сне является призрак величественного собора – не чертежи и расчеты, а воплощенная красота! – и каменотес просыпается, дрожа от неведомого ранее счастья.

– Я – ваш должник, – тихо сказал китаец. – Так говорите, холера?

– Не спешите, – ответил Эминент. – Я еще не решил.

– Отменно, господа, отменно! – ручищи мэтра Дюма грозно взметнулись. – Местами даже божественно. Доницетти велик! «Una furtiva lagrima-a-a, negli occhi suoi spunto-o-o!» Однако, либретто… Скрибб и обворованный им Обер неплохи. И этот итальяшка Романи очень старался. Но огоньку маловато. Да, именно о-гонь-ку! О-о-о! Дали бы мне либретто на пару часов! «Quelle festose giovani invidiar sembro.

Che piu cercando io vo-o-o?»

Пин-эр, для которой предназначалась тирада, дипломатично улыбнулась. Торвен ограничился кивком. Этого хватило – воодушевлен, мэтр вновь воздел длани к небу:

– Я напишу Доницетти! Сегодня же напишу. Следующую оперу мы сочиним вместе. Завтра я еду в Швейцарию, мы условимся о встрече…

Поздний вечер, открытые двери театра, разъезд карет.

Улица Фавор залита желтым газовым огнем. Тьма ушла ввысь, в черное небо. Возбужденные парижане живо обсуждают свежую премьеру. Странное дело, но гере Торвен никак не мог попасть в такт с веселящимся Парижем. На душе скребли кошки. Даже музыка Гаэтано Доницетти – и вправду божественная – не улучшила настроения.

Он вдруг понял, что предпочел бы остаться в гостинице – наедине с Пин-эр и заряженными пистолетами работы мастера Прела.

Понять причину тревоги Зануда не мог. Вместе с эскападами шумного Дюма это вдвойне отравляло вечер.

Винить, впрочем, некого. Захотел – получил.

Началось все три дня назад, когда в гостиницу пришла очередная почта из Дании. Внимательно изучив послание академика Эрстеда, Зануда сделал нужные пометки, после чего с чувством выполненного долга перешел к письму дочери.

«Милый мой батюшка! – писала фрекен Маргарет Торвен.