Мельничиха из Тихого Омута

"

"По предъявленным распискам и с пересчетом процентов, я была должна гончару -восемьсот тридцать семь серебряных монет, а плотникам - по пятьсот тридцать семь. Условия оставили прежними - по серебряной монете за десять дней просрочки. В качестве первого взноса по долгу я сразу уплатила один золотой, который равнялся двенадцати серебряникам. Получилось - по четыре серебряных монеты на каждого кредитора. Произведя в уме нехитрые арифметические действия, несложно было убедиться, что если я буду платить по золотому в месяц, то выплачивать один только долг мне придется пять лет.

А проценты за просрочку будут набегать и набегать. Это значит, что мне надо поторопиться с уплатой долга, если я не хочу платить до конца своей жизни. Но сейчас, хотя бы, я получила фиксированную сумму и начала выплаты - а это гарантия, что меня и мамашу Жо не загребут за долги в тюрьму.

- Приятно иметь с вами дело, хозяйка, - сказал с отвращением гончар, когда договор был подписан, и его слова совсем не соответствовали тону. - Всего доброго, - и он протянул руку, чтобы взять расписку, которая лежала перед нотариусом.

Я оказалась проворнее и схватила все три расписки.

- У нас новый договор, - сказала я, сворачивая расписки трубочкой и засовывая себе за корсаж. - Расписки теперь мои.

- Это что делается?! - переполошился гончар. - Отдавайте их немедленно!

- С чего бы? - парировала я. - Чтобы через год вы предъявили их по новой? Точной даты-то на расписках нет.

- Вы нас в мошенничестве обвиняете? - гончар сжал кулаки, плотники тоже заволновались, но рядом находились нотариус, Квакмайер и шорник, и до потасовки дело не дошло.

- Не обвиняю, - ответила я, примиряющее. - Просто защищаю свои права. Кто знает, кому в руки попадут эти расписки?

Кредиторы приготовились спорить, но нотариус принял мою сторону.

- Дама права, - сказал он важно. - Новый договор составлен, теперь расписки утратили силу. Они вам не нужны, судари мои.

- Тогда их надо уничтожить! - выпалил гончар.

Он так и смотрел на мой красный корсаж, но вряд ли с сексуальными намерениями.

Жадность - вот что было в его взгляде. И жадность была вовсе не к женским прелестям.

- Они останутся у меня, как память о покойном муже, - заявила я холодно и для верности прижала ладонь к краю корсажа.

- Это её право, - поддакнул нотариус.

- Это глупо! - возмутился гончар, и товарищи его поддержали.

- Совсем нет, - усмехнулась я. - Если вдруг кто-то предъявит новую расписку о долге моего мужа, мы сможем сличить почерки.