Мера бытия

Казалось, что они собрались просидеть тут до утра. Катя побежала в чулан, где прежде пряталась от фашистов, и схватила пустую корзину. В корзину легла запасная бутылка самогона и вязка сушёной рыбы.

— Вот, возьмите и уходите. Ферштейн? На хаус, на хаус, — она с отчаянием кивала немцам на дверь, а потом сообразила, как быстрее их выпроводить, и заревела. Громко, в голос, кулаками размазывая слёзы по щекам и шумно сморкаясь в фартук. Фрицы вскочили как ошпаренные. Когда их сапоги прогремели по сеням и затихли на улице, Катя сорвалась с места и закрыла двери на все задвижки.

Если деда ранили партизаны, значит, их семья у немцев не на подозрении. Надо будет выйти в эфир, доложить о ранении деда и ждать инструкций.

Она приложила ладони к щекам, словно обжегшись от их жара.

«Никакой самодеятельности, — сурово зазвучало в памяти наставление преподавателя спецшколы, — запомните намертво: выказать ненужную инициативу — значит провалить задание».

«А если инициатива нужная?» — вкрадчиво перебил благую мысль внутренний голос.

Ступая на цыпочках, Катя приблизилась к деду и села на табурет. Его дыхание не ухудшилось. Слава Богу!

Намочив в воде кончик полотенца, она потянулась обтереть лицо деда и вдруг увидела, как его веки дрогнули, а глаза сквозь ресницы глянули зорко и ясно.

* * *Обнаружив, что глаза видят, а котелок варит, Тимофей Иванович обрадовался: жив, старый пень, ещё поскриплю.

Нарочно вставая под выстрел, Тимофей Иванович очень боялся, что его убьют наповал, но ещё больше опасался потерять сознание и в беспамятстве проговориться перед немцами и выдать внучку.

Когда Тимофей Иванович через связного в партизанском отряде сообщил Центру, что остался без радиста, то не ожидал встретить такую пичужку. Ей бы ещё в куклы играть да с парнями на танцы бегать. Носик картошинкой, косички, глазищи как серые искорки. Одно слово — Стриж.

Удачно ей позывной подобрали. Прежний радист, Колька, был хоть и молодой, но всё ж таки парень, отчаянная головушка, а тут девчонка, что дождевая капля из-под застрехи.

Жаль Кольку до сердечной боли. Тимофей Иванович крепко сжал губы, словно вздымая неподъёмную тяжесть. Колька сгорел по-глупому, когда не выдержал и помог сбежать арестованному парнишке из партизанской деревни. А ведь говорил ему, вдалбливал в голову, чтоб не давал воли чувствам. Чтоб ни словом, ни взглядом, ни видом не показывал, что душа рвётся в клочья.