Мера бытия

Только валун этот проклятый много сил высасывает.

Когда они докатили камень до дороги, Сергей сначала уловил знакомый рокот мотора, а потом увидел вынырнувший из-за поворота грузовик.

Полуторка. Он протёр глаза — точно, полуторка. Только перекрашенная в ядовито-зелёный цвет машин армии вермахта.

Во рту стало сухо, а сердце забилось короткими сильными толчками. Сергей вперил гипнотический взгляд в лобовое стекло и мысленно возопил: «Остановись! Остановись! Остановись, милая!»

* * *Попав на скользанку, машина дрожала, крутила колёсами, но с места не двигалась.

Шофёр Вернике ударил кулаком по рулю и громко выругался:

— Русская дрянь! Лучше бы тебя разбомбили при взятии города!

Он ездил на трофейной полуторке почти полгода, но так и не смог привыкнуть к её норову. Не помогло даже фото Марлен Дитрих, приклеенное на торпеду. Иногда Вернике мечтал, как, увешанный железными крестами, вернётся на родину и белокурая Марлен вручит ему букет алых роз. Когда Вернике начинал костерить машину, Марлен продолжала безмятежно улыбаться.

Одна радость — машина забуксовала не в безлюдном месте, а около своих.

Вернике охватил взглядом поле, где ворочалась добрая сотня военнопленных.

Это правильно — труд на благо рейха облагораживает.

Тощий фельдфебель, расставив ноги, командовал работой. Вдоль дороги прохаживались четыре автоматчика.

Ганс Вернике был по горло сыт русскими просторами, когда часами пилишь по трассе, а кругом леса, озёра и снова леса. В лесу страшно и мрачно воет ветер, а за каждым деревом мерещатся партизаны.

Однажды возле деревни с жутким названием Podberezie — и как они это выговаривают? — он принял за партизанку местную девчонку. Вернике до сих пор помнит липкий ужас, окативший его, когда зашевелились кусты орешника и оттуда вынырнула девчонка с корзиной в руке.

Не заглушая мотор, он выпрыгнул из кабины и всласть потянулся, так что хрустнули все косточки. Тощий фельдфебель вопросительно посмотрел в его сторону.

Вернике почесал затылок:

— Господин фельдфебель, дайте закурить.

Мои сигареты как назло закончились, а мне ещё ехать и ехать.

От просьбы постное лицо фельдфебеля стало ещё постнее, но в карман за портсигаром полез. Раскрыв портсигар, он отгрёб сигареты в сторону, оставив одну, предназначенную для Вернике."

"— И огоньку. Данке!

Прикрыв зажигалку ладонью от ветра, Вернике раскурил отвратительный эрзац-табак, какой выдавали солдатам. Офицеры курили сигареты на порядок выше.