Мера бытия

Ценой неимоверного нервного напряжения удалось ему предотвратить взрыв и разобраться в устройстве взрывателя подобного типа[11].

* * *Проводив Катю, Егор Андреевич встал и, шаркая ногами, подошёл к шкафу, где лежал кусочек сухаря. Он ел его третий день, по крошкам бросая в кипяток. Пережжённая корочка придавала кипятку цвет настоящего чая, и можно было думать, что одновременно и попил, и поел.

От бессилия, что во вверенном ему хозяйстве начали умирать люди, Егору Андреевичу хотелось крушить кулаком стены. Была у него когда-то такая сила в руках, пока голод его крючком не согнул.

Взять хотя бы Евсееву — на редкость крепенькая была старушка. Егор Андреевич вспомнил, как она въезжала в дом, дай Бог памяти, лет пятнадцать назад. На подводе, запряжённой сивой кобылой, плашмя лежал шкаф, на шкафу полосатый тюфяк, а на тюфяке сидела кругленькая женщина с фикусом в руках. Всем, кто встречался ей на пути, Евсеева кивала головой с таким усердием, что колыхались листья фикуса, и сообщала, что её зовут Полина Ильинична.

А когда началась война, Евсеева принесла в домоуправление две пары валенок:

— Егор Андреевич, отдай кому-нибудь из эвакуированных. Им нужнее. По Гражданской войне помню, что эвакуация хуже пожара. Сама без оглядки бежала, когда в нашу волость петлюровцы пришли.

Егор Андреевич протяжно вздохнул, выдавливая воздух из слипшихся лёгких:

— Эх, Ильинична, Ильинична, теперь ты эвакуировалась на тот свет. Там примут в чём есть.

Отхлёбывая из стакана буроватую жижу, Егор Андреевич вдруг почувствовал себя очень старым.

Тяжело хоронить однолеток. А молодых ещё труднее.

Он снова отошёл к столу. После горячего кипятка наваливалась дремота. Сколько он уже не спал? Пожалуй, вторые сутки.

Вчера целый день гремела тревога за тревогой. Ночью он с фонариком ходил проверять посты на крыше, а сегодня с самого утра наведался в ЖЭК заполнить данные на продуктовые карточки и договориться насчёт вывоза металлолома. У ленинградских заводов заканчивалось сырье для производства оружия, и Ленгорисполком дал задание жилуправлениям повсеместно организовать сбор металлолома.

Цепочку размышлений прервал осторожный стук в дверь:

— Егор Андреевич, к вам можно?

— Заходите.

Когда в приоткрывшуюся дверь с улыбочкой вошёл Гришин, Егор Андреевич обратил внимание, что Михаил Михайлович совершенно не похудел и не опух, а выглядит свежим, можно даже сказать, отдохнувшим. Кожа не землистая, как у большинства ленинградцев, и ступает уверенно.

— Слушаю вас, товарищ Гришин.