Она была старой, изрядно потёртой на сгибах, и одна из петелек, через которые была пропущена ручка, оторвалась, скорее, из-за износа кожи, чем от сильного рывка.
Перочинным ножом Акулов вскрыл хлипкий замок. В двух отделениях сумочки лежали календарь на 1995 год, таблетки от головной боли в зачуханной бумажной упаковке и пачка «поляроидных» фотографий, шесть штук.
При их просмотре Акулов сжал зубы.
Если не придерживаться норм пуританской морали, то ничего особенного на твёрдых глянцевых карточках изображено не было.
Многие баловались подобными съёмками в застойные годы, а после отмены «порнографической» статьи УК такие снимки стали публиковать в открытой печати, показывать по телевизору, помещать на витринах фотоателье и в семейных альбомах. Акулов помнил, как лет пять назад удивлялся тому, что у половины задержанных бандитов при обыске карманов и барсеток, аналогичных той, какую он сейчас держал в руке, обнаруживали фотки обнажённых жён и любовниц. Ракурсы и сюжеты варьировались от почти невинных до предельно откровенных, ассоциирующихся, скорее, с учебными пособиями по курсу гинекологии, чем с эротикой.
Мода, что ли, такая была, друг перед другом бахвалиться? Или любили так крепко, что часа не могли прожить без любования на предмет вожделений? А может, хотели вывести ментов из душевного равновесия, заставить истекать слюнями при виде ухоженных тел недоступных им женщин? Если так, то диверсия не удалась. Половина бандитов тех лет сгинула в неизвестности, карточки с обнаженкой встречались все реже, а менты как работали, так и продолжают работать, вовсе не обеспокоенные тем, что на их долю выпадает мало женского внимания.
Акулов догмам пуританской морали не следовал, но отнестись к увиденному с долей иронии заставить себя не мог, хотя и считал, что визит в «Позолоченный ливень» и весть о расстреле сестры подготовили его к хладнокровному восприятию любых неожиданностей. Снимки произвели на него сильное впечатление.
Определить своё состояние одним точным словом он бы не смог, да, слава Богу, никто его об этом и не спрашивал.
Андрей покраснел, но были тому виной смущение или ярость, сказать затруднительно. Ясно, что никто не принуждал Вику фотографироваться в таком виде, но чувствовался какой-то стыд за сестру — совершенно, видимо, необоснованный — и желание повстречаться с фотографом, ласково сдавить его глотку и колошматить затылком об стену, время от времени корректируя положение тела противника ударом колена.
