Месть женщины

А-2 жадно затянулся сигаретой.

— И ты дал себе слово или даже торжественную клятву никогда не изменять Старухе.

— Что-то вроде этого.

— Но, будучи реалистом до мозга костей, ты знал, что сие неосуществимо, а потому в дальнейшем научился умело заметать следы.

Он сверкнул колючим взглядом.

— Я заснул. В два с чем-то меня разбудила Даша, — рассказывал А-2, не глядя в мою сторону. — К счастью, она не поехала в тот вечер домой, потому что было очень скользко.

— Почему к счастью? Разве Старуха еще не составила завещание? — поинтересовалась я, не то почувствовав на самом деле, не то слишком умело сымитировав изумление.

— Черт, а ведь мысль о завещании мелькнула у меня в ту ночь, но где-то в подсознании. Я… Я гнал ее. Как же мерзко устроен человек. Ведь она мне так дорога.

— Но не дороже собственного «я», правда? Ладно, валяй дальше.

Я пригубила стакан с «табуретовкой» и засмотрелась на себя в зеркало напротив.

— Даша сказала, что в комнате Е.В. горит свет, что она стучалась в дверь, но ей никто не ответил.

— А эта Даша разве не знает про то, что вы иногда совершаете некое подобие полового акта?

— Черт, при чем тут это? Е.В. в одиннадцать уже обычно спит, если, разумеется, нет спектакля или концерта. У нее строгий режим.

— От этой твоей Даши пахнет парным молоком, и она напоминает только что вынутую из печи булку. Угадала? — сказала я и приняла свою любимую позу прозорливости: пятки возле ягодиц, носки в первой балетной позиции, подбородок на коленках. А-2 было видно в зеркало мое лоно, полураскрытое, обтянутое легкой паутинкой нейлона, и я, чувствуя, что он снова меня хочет, погладила лоно ладошкой.

— Нет. Ненавижу деревенских. Сам вырос в деревне.

— А как же мама с книгой в кресле? — вспомнила я. — Что-то этот образ не очень вписывается в интерьер русской избы.

— Я придумал и про отца, и про мать. Я вырос в колонии. Они у меня оба алкоголики. Когда мне было двенадцать, я пырнул перочинным ножиком материного любовника. Я никому об этом не рассказывал, даже ей.

"— Ты уходишь в сторону, — сказала я и, опершись локтями о Фантиков стол, развела в стороны коленки. — Ну и вы с этой Дашей…

— Мы взломали дверь. Она лежала поперек кровати совершенно нагая…

— Неразделанная свиная туша.

— …И сжимала в правой руке пузырек из-под нембутала, — продолжал А-2, то ли на самом деле не слыша меня, то ли не желая выходить из трагического образа.