Место под солнцем

Ей стало жалко грязную, несчастную бабу. Она, вероятно, любила своего Бориску.

Вообще всех стало жалко: Свету Петрову, вредную, склочную, тоже несчастную, и ее маму, Эллу Анатольевну, и Глеба, и себя. Хотелось сказать что-то резкое, оскорбительное толстому капитану милиции, которому все по фигу. Ну человек же умер! А другой человек плачет над ним. Почему тебе так приятно куражиться над пьяной теткой? Оставь ее в покое. Ты так остро реагируешь на оскорбления при исполнении? У тебя такая нежная, ранимая душа под милицейским кителем, что ты плачущей бабе «козла» простить не можешь? Ну дай ты ей откричаться, отплакаться, ну не бей ты ее с таким явным удовольствием, с полным ощущением своего права, своего морального и физического превосходства.

Остановись, капитан. Пусть они бомжи, пусть от них воняет. Они люди.

Однако ничего этого Катя не сказала. Молча развернулась, побрела к своему подъезду. Колотил озноб, и от того, что промолчала, не вступилась за несчастную тетку, становилось еще гаже. Понятно, никакого смысла в ее заступничестве не было бы, и все-таки… С этим гадким чувством она уснула, и утром, наспех приводя себя в порядок перед визитом к вору в законе Луньку, так не хотела опять возвращаться все к тому же гадкому чувству собственной беспомощности и опасности, которая бродит где-то рядом, совсем близко, забегает вперед, предупреждая каждый Катин шаг, смеется в телефонной трубке, а возможно, и в глаза заглядывает.

Митяй курил в джипе, коротко просигналил, когда она вышла из подъезда.

Перед разговором с Луньком надо успокоиться и собраться. Если она твердо решила взять на себя казино, то этот разговор вдвойне важен. Лунек будет вежливо проверять ее «на вшивость», и от того, как она поставит себя с самого начала, зависит очень многое.

Лунек ждал ее в своем офисе-особняке в Сокольниках. Бесшумно раскрылись стальные ворота и тут же закрылись, пропустив джип. В гостиной на журнальном столе стояли ваза с фруктами и пепельница.

— Привет, соня. Завтракать будешь? — Лунек встал ей навстречу, поцеловал в щеку.

— Буду, — кивнула Катя и уселась в глубокое мягкое кресло.

Лунек щелкнул пальцами, через минуту пожилой, бритый под «ноль» мужик, которого Катя прежде никогда не видела, вкатил сервировочный столик. На столике дымилась большая серебряная турка с кофе, стояли высокие стаканы с ледяным апельсиновым соком, тарелки с поджаренными ломтиками ржаного хлеба, с сыром, ветчиной, вазочки с черной и красной икрой.