Прямо сейчас, но пять тысяч зеленых ты пришлешь мне домой. Понял?
— Пусти…
Третьяков локтем надавил ему на шею.
Лузгин захрипел.
— Помни, деньги завтра, иначе к тебе придут люди.
Он оттолкнул Лузгина, и тот с грохотом, потащив за собой стул, отлетел к дверям.
— Ты, приблатненный. — Лузгин поправил рубашку. — Меня пугать решил?
Он достал сигарету.
— Меня пугать, — повторил Лузгин, — ты думаешь, на тебя нет управы? Ошибаешься. У меня методы другие, но кровью ты похаркаешь.
Он вышел, саданув дверью."
"Третьяков открыл кейс и начал складывать в него свои пожитки.
Другая теперь была машина у Бориса Павловича Громова. Не было радиотелефона, да и номера не те были. И форма на нем другая была. Хоть и генеральская, но прокуратуры.
Теперь не вытягивались в струнку гаишники на перекрестках, не передавали с поста на пост, что едет Борис Громов.
Другое время. Совсем другое.
У ресторана ”Архангельское” водитель повернул направо. Вот и дача Михаила Кирилловича Мусатова.
То же, что и раньше, только нет у ворот охраны.
Но сторож все-таки есть. Он и распахнул ворота услужливо, пропуская черную ”Волгу”.
— Михаил Кириллович нестареющий, бодрый, несмотря на все катаклизмы и передряги.
— Ну здравствуй, Боря. Здравствуй.
Михаил Кириллович обнял Громова.
— Молодец. Генерал.
— Государственный советник юстиции, — усмехнулся Громов.
— Раз погоны и лампасы есть — генерал. Пошли. Пошли.
Он вел Громова к беседке в глубине многогектарного участка.
— А я смотрю, Михаил Кириллович, — Громов хитро прищурился, — павильончик-то на берегу выстроили.
А в восемьдесят втором опасались разговоров.
— Так тогда пост мой к скромности располагал. А теперь дачу эту я выкупил. Сейчас, брат, начальство наше частную собственность приветствует. Пенсионер я. Вот и строю потихоньку для внуков.
Они вошли в беседку. А там уже и стол накрыт был.
Богатый по нынешним временам. С закуской и выпивкой заграничной.
Правда, не было, как раньше, официантки.
— Садись, Боря, садись. Что пить будешь?
— Я, Михаил Кириллович, консерватор.
Водочку.
Мусатов налил ему водки, себе плеснул немного джина, разбавил тоником, бросил лед.
— Уже не могу водку-то. Возраст. Ну давай.
Они чокнулись и выпили.
Мусатов бросил в рот орешек. Громов подцепил вилкой кусок лососины.
— Что ты, Боря, старика обижаешь?
— Вы о чем, Михаил Кириллович?
— А о том. Раньше я подумать не успею, а ты уже здесь. А теперь?
Строго спросил Мусатов. Резко.
— Так то раньше. В другой жизни, дорогой Михаил Кириллович.
