Огромный, в грязном армейском камуфляже, порванном на локте. — Ты что здесь делаешь? Я тебя сейчас по закону военного времени… шлепну прямо здесь. А ну, становись к стенке."
"— Не имеете права! — взвился цивильный. Слабенький и противный голосок его обрел мощь пожарной сирены. Вот что значит навык. — Я наблюдатель от мирового совета метро! Я нейтралитет…
— Ну держись, нейтралитет.
Кулагин вытащил пистолет, передернул затвор. Цивильный побледнел, словно из него кровь выпустили.
— Произвол! — крикнул он растерянно.
Всегда с ними так. Иван дернул щекой, провел лезвием вниз. С едва слышным хрустом срезались щетинки…
Стоит идеалистам столкнуться с настоящим насилием, весь энтузиазм сразу куда-то испаряется.
— Олежка, — негромко позвал Иван. Кулагин повернулся, встретился с ним взглядом. Иван покачал головой. Не надо.
Кулагин опомнился. Сплюнул, от души выматерился, сунул пистолет в кобуру и ушел. Финита ля комедия. А вот цивильный остался. Ой-ё, подумал Иван.
— Сразу видно культурного человека! — цивильный подбежал и протянул ладонь.
Почему-то он все время передвигался мелкими, смешными перебежками. — Позвольте пожать вашу руку.
Иван посмотрел сначала на свою левую ладонь — кастрюля с водой, на правую — опасная бритва, затем перевел взгляд на цивильного.
— Извините, — смутился тот, но не надолго. — Можем мы поговорить?
Иван мысленно застонал.
* * *— Вы напали на мирную станцию! Как вы можете?!
— Точно, — сказал Иван. Как-то сразу расхотелось спорить. — А то, что они у нас единственный дизель сперли, это ничего.
Я понимаю. Это со всяким может случиться.
— Это еще не доказано!
Конечно, не доказано. Вот когда Василеостровская вымрет, тогда будет доказано. А сейчас они пускай там в темноте развлекаются, им привычно. Впрочем, этого хомячку с повадками правдоборца все равно не понять.
— Устал я от вас, — честно сказал Иван. — Правдолюбы, блин. Только вот правда вас не очень любит, я смотрю.
— Вы не понимаете!
Но Иван уже не слушал.
— Кузнецов! — окликнул он молодого мента.
Тот подбежал — резвый, как собака Павлова в весенний гон.
— Командир, — Миша вытянулся. Глаза сияют. Когда же у него это пройдет? Иван покачал головой. Неужели и я когда-то тоже был таким восторженным салагой, готовым ради одобрительной улыбки Косолапого на подвиги? Нет, не был. Когда я пришел на Василеостровскую, уже никакой восторженности во мне не осталось. А Косолапый был мне друг и старший товарищ, а не идол для поклонения.
— Слушай приказ, боец, — сказал Иван.
