— Ну и толку-то теперь от этих тряпок? — буркнул Шняга.
— Все равно, хорошо бы до Ленинского дойти. Я своей бабе обещал красивое что-нибудь на платье. Они это любят, — глубокомысленно заявил Волдырь.
— Ну, до Шаболовской доберемся, а там посмотрим — как пойдет, — сказал Босс.
У Кошки вдруг появилось нехорошее предчувствие. Может, зря она в эту сторону отправилась? И она совсем забыла, что хотела спросить: почему же сталкеры Шаболовской перестали ходить на поверхность?
Едва они вошли на Шаболовскую, Кошка поняла, что предчувствие было не напрасным: обстановка здесь очень напоминала Китай-город.
В одном углу шлепала картами пестрая компания, из другого доносилось нестройное, с надрывом, пение. Мотив был знакомым — кажется, они тоже исполняли «Ушел наверх и не вернулся», но слова были какими-то чудными. Впрочем, пели с душой — впору было прослезиться. Эта песня считалась народной, и на многих станциях ее исполняли по-разному — начиналась она всегда одинаково, а уж дальше сочиняли сами, кто во что горазд.
Например, в одном варианте было «И долго плакала невеста», в другом, наоборот, «Недолго плакала невеста», а в третьем про невесту вообще не было ни слова, зато появлялась, допустим, старуха-мать или любимая сестрица, а где-то — верные друзья, которые напрасно дожидались возвращения бедолаги-сталкера.
Сама станция с ее округлым сводом была похожа на закопченную пещеру — дым от костров разъедал глаза, а силуэты обитателей виделись неясно в этой мгле. Достопримечательностей, на взгляд Кошки, было здесь мало.
Ну разве что картинка из кусочков цветного стекла в конце станции, изображавшая, как поняла Кошка, те самые кремлевские башни со звездами, на которые теперь смотреть нельзя. Вот на картинку смотреть можно сколько угодно, хотя, понятное дело, эти звезды ненастоящие. Те, что мерцают с башен, переливаются, как живые, словно в каждой из них и впрямь сидит демон, как некоторые поговаривали.
Еще привлек внимание плакат над путями. Такие еще кое-где на поверхности попадались, только там они уже обветшали, настолько, что порой и не разберешь, что нарисовано или написано, а этот неплохо сохранился.
Было на нем изображено непонятное существо. Впрочем, это явно был человек, но такой примечательной внешности, что Кошка долго пялилась на него, то и дело прыская в кулак. Одет он был в изодранную, белую когда-то рубаху с широкими рукавами, черную жилетку и такие же штаны, заправленные в остроносые сапожки.
