Метро 2034

— Вот сейчас я думаю, ловушка это, идиотский розыгрыш или просто ошибка. — Мельник прикурил папиросу, пустил дым старику в лицо. — Если вы знаете его имя и пришли с этим именно ко мне, вы должны знать и его историю. Должны знать, что мы искали его каждый день больше года. Что потеряли из-за этого несколько человек. Должны знать, черт вас дери, как много он для нас значил. Может быть даже и то, что он был моей правой рукой. — Он криво усмехнулся.

— Нет, ничего такого… Он ничего не рассказывает. — Старик вжал голову в плечи.

 — Пожалуйста, давайте просто пойдем на Боровицкую. Времени мало…

— Нет, я никуда не побегу. И у меня есть уважительная причина.

Мельник опустил руку под стол, сделал ею странное движение и удивительным образом переместился назад, не вставая с места. Только через несколько секунд Гомер сообразил, что тот сидит в инвалидном кресле.

— Так что давайте-ка поговорим спокойно. Я хочу понять, в чем смысл вашего появления.

— Господи, — старик отчаялся уже донести что-либо до этого истукана, — просто поверьте мне.

Он жив. И сидит в обезьяннике на Боровицкой. Во всяком случае, надеюсь, что он до сих пор там…

— Хотел бы я вам поверить. — Мельник замолчал, глубоко затянулся, и старик услышал, как потрескивает, сворачиваясь и сгорая, папиросная бумага. — Только чудес не бывает. Разбередили… Ладно. У меня есть свои версии того, чей это розыгрыш. Но проверять их будут специально обученные люди… — Он потянулся к телефону.

— Почему он так боится черных? — неожиданно для самого себя спросил Гомер.

Мельник осторожно положил трубку, так и не промолвив в нее ни слова. Втянул в себя всю папиросу до конца, сплюнул короткий окурок в пепельницу.

— Черт с тобой, прокачусь до Боровицкой, — сказал он.

— Я туда не пойду! Отпусти меня! Лучше тут останусь…

Саша не шутила, не кокетничала. Трудно сказать, кого ее отец ненавидел больше, чем красных. Они отняли у него власть, они перебили ему хребет, и вместо того, чтобы просто прикончить его, из жалости или из чистоплюйства обрекли его еще на долгие годы унижений и мук.

Отец не мог простить людей, которые взбунтовались против него. Не мог простить тех, кто вдохновлял и подначивал предателей, тех, кто снабжал их оружием и листовками. Сам красный цвет вызывал у него приступы бешенства. И хотя под конец жизни он говорил, что не держит ни на кого зла и не хочет мстить, Саше казалось, что он просто оправдывает собственное бессилие.

— Это единственный путь, — растерянно сказал Леонид.