Арочные своды были чуть по человеческий рост обрезаны повешенными табличками: «Красная Линия. Государственная граница».
– Иди давай. Хорош пялиться.
Офицер не спускал глаз с его рук. Красноармейцы за его спиной ждали команды.
Чего мне надо, спросил себя Артем.
Нельзя ему ни в коем случае: поднять руки и шагнуть вперед. Нельзя ему: идти за этим несчастным Умбахом туда, где Петру Сергеевичу сейчас будут кишки на палку накручивать. Нельзя признаться, что радист-диверсант, которого искали – не Умбах, а вот он, Артем.
Потому что его, Артема не пустят к Умбаху все равно, а Артемовы кишки зато будут следующими.
Тогда что?
Тогда забыть про Умбаха, про слышанное им или не слышанное в туберкулезном московском эфире, про Гомера забыть, который там где-то, на Пушкинской, ждет его в петле, про Дитмара с его заданьицем, про людей, которые вот сидят за его спиной сейчас и любуются этой дрянью, и которых будут скоро резать в штыковой, попрощаться с малиновой звездочкой и пойти гуляючи к Новокузнецкой.
А за его спиной пускай творится что угодно – на спине глаз нету.
А что там, на Новокузнецкой?
Ничего.
То же, что и на ВДНХ.
Пустота. Духота. Грибы. Такая жизнь, которую Артему положено тащить, не переча, пока не сдохнет. Сделать круг, вернуться к Ане. Когда-нибудь, по чужим мертвым документам.
Документы чужие, а жизнь своя будет – своя, Артемова, прежняя – черная, перекрученная и сухая, как сгоревшая спичка. Хочет он такую жизнь? Может он ее?
Ольга Айзенберг сняла лиф.
Прожектора, без рук Петра Сергеевича осиротелые, выцеливали ее неумело – слишком резко, слепя, отбрасывая на стены яркую черноту по Ольгиному контуру.
Труба играла слишком быстро, слишком тонко, тошнотворно, закручивала кишки, и под нее бился, крутился бешено женский силуэт на шесте, как на кол насаженный.
– Оглох? Вали давай!
А ведь Артем, пока Умбаха искал, пока шел сюда вместе с Гомером, забыл ненадолго, как это: когда идти некуда.
Старик дал ему что-то. Направление хотя бы. Прости, дед.
Как тебя спасти? Сделать, как черт велит? Помочь ему резню устроить? И что, неужели тебя отпустят тогда? Не отпустят, дедуль.
Вот ведь выбор: что ни берешь, одна безнадега.
– А ну, обыщите этого!
Ноги сами сделали шаг назад. Ноги еще не решили ничего.
В зале заоборачивались, зашикали.
Кто-то отдыхающий, в железнодорожной форме – зацепился за Артема.
