– А ты не спрашивал себя, зачем я вообще за тобой на ВДНХ ушла? Что я в тебе нашла, себя не спрашивал? Там весь Орден, вся стая этих кобелей за мной по пятам ходила, герой на герое, все под хвостом понюхать норовили, слюни пускали. Включая, между прочим, и Хантера твоего! Почему ты?
– Спрашивал.
– А я, может, не хотела героя! Не нужен был мне психопат, не нужен муж, который человеку голову ножом отпиливает и даже не прищурится, когда кровь захлещет! Мне – не нужен! Не нужен такой муж, как мой отец! Понятно? Я хотела хорошего, доброго, нормального! Человека! Такого, как ты.
Как ты был. Который изо всех сил старается людей не убивать. И чтобы дети от него родились такие. Добрые.
– Под землей такие мрут.
– Под землей любые мрут. И что? Не рожать?
– Не рожать, значит.
– Жить-то ты когда собирался? Со мной – жить?
Пили не чокаясь. Артем сделал долгий глоток. Пустой желудок сразу впитал. Подогрел кровь, крутанул глобус.
– Я не могу жить, Ань. Я больше не умею.
– А кто тогда?
– Отец тебе подберет кого-нибудь.
Кого-нибудь достойного. Не шизанутого.
– Ты кретин? Ты слушаешь меня вообще? Или только себя? Кого мне отец подберет? Он меня до тринадцати лет сам в душе мыл! До тринадцати! Ты понимаешь?! Я от него – от него! – сбежала! К тебе! Чтобы жить нормально! Чтобы жить! А ты им хочешь стать! Им, Хантером, не знаю кем!
– Я не… Черт. Мне это надо слышать?
– А что? Боишься расчувствоваться? Боишься, что придется забирать меня?
– Нет. Да…"
"– Тогда еще послушай: что с моей мамой случилось?
– Умерла.
Болела. Ты маленькой была.
– Отравилась паленой водкой. Пила, потому что он бил ее через день. Такое тебе как? А? Как тебе такой папа-герой?
– Аня.
– Иди к нему на службу. Папа тебя простил?
– Он же обожает тебя… Неужели он…
– Нет. Из мамы ему душу вынуть хватило. Меня папуля бережет. Обожает, да. Все, как я скажу, так и будет. Лишь бы на коленках у него сидела.
– Постой. Он… Он почему… Когда я в этом радиоцентре был… Когда меня должны были… Когда они там собирались штурмом брать… Ты… Ты где была? Тогда?
Аня допила залпом; глаза у нее были красные, никак не могущие заплакать, как и у Артема.
Ресницы тушью сделала, вдруг сообразил он. Аня. Ресницы.
– Я ему так и сказала: если с моим что-нибудь случится… Ему это нужно напоминать время от времени.
Артем ухмыльнулся – хотел презрительно, но силы в лице не хватило.
– Эй! Еще!
– И мне.
– Вот зачем. Вот почему.
– За маму! – Аня подняла граненый стакан.
