Тот налил себе уже следующую рюмку и, держа её на весу и готовясь выпить, победно смотрел на вице-директора.
— Петр Александрович! — в ужасе вымолвил Благово. — Как вовремя я к вам пришёл… Кареткин, здесь упоминаемый, и коего по данной справке можно назначать в дворцовую прислугу — это и есть тот самый Пересвет, первый в столице головорез. Его уже трижды брали под стражу и трижды выпускали за недоказанностью, оставляя «в сильном подозрении». Это он-то у Судейкина «ни в чём предосудительном не замечен, поведения смирного»? И живёт он, заметьте, в доме Лобова, того самого «короля» преступного мира Санкт-Петербурга, о коем я вам тоже сейчас рассказывал! Да за одну эту бумагу надо каторгу давать тому, кто её подписал.
— Не может этого быть, — благодушно сказал Черевин. — Вот же росчерк подполковника. Он же офицер.
— Петр Алексанрович! Я сообщаю вам об этих лицах истинную правду. Слово дворянина.
Когда до начальника императорской охраны дошел смысл последней фразы, рюмка в его руке вдруг сильно задрожала и коньяк вылился на красный генеральский лампас.
Черевин отставил посуду, вскочил, подбежал к двери, крикнул секретарю в приёмную:
— Меня нет ни для кого!
Затем плотно закрыл дверь, подсел к Благово, взял его осторожно за рукав и заглянул в глаза внимательным, виноватым и трезвым взглядом:
— Павел Афанасьевич! Прости… Расскажи, пожалуйста, всё еще раз с самого начала, и чем подробней, тем лучше.
Глава 33
Между Амуром и Невой
Когда Челубея привезли в деревню, он был уже совсем плох. Дыхание не прослушивалось, даже хрипы исчезли; руки горячие и влажные, а со лба беспрерывно катились крупные капли пота.
Патриарх поглядел на него скорбно, шмыгнул носом и сказал:
— К вечеру преставится. Соборовать надо. Попа у нас нету, а я только уствщик; но исповедовать могу.
Вбежала бледная и растрёпанная Хогешат, кинулась сначала к брату, ощупала всего, убедилась, что цел, и занялась Недашевским. Без истерик и слёз, быстро и ловко стащила с него задубевшую от крови рубаху. Промыла водкой рану, оказавшуюся, по счастью, сквозной, вложила с обеих сторон в пулевой канал по кусочку бараньего сала и опять забинтовала.
Казалось, отверстие уходило прямо в сердце, но Челубей после перевязки едва заметно, но упрямо задышал.
Появился Патермуфий, в фелони и подризнике, с иконой в руках, сказал:
— Выйдите все вон отсюдова.
— Зачем? — насторожилась девушка.
— Затем, что исповедовать его надо побыстрее, а то помрёт, а грехи не отпущены.
— Глупости какие! Я его вылечу.
