Тот же разглядывал Лыкова без особого интереса, даже и не разглядывал, а просто осмотрел мельком и обратился к Челубею:
— Ну?
— Спокойный, выдержанный, неглупый. Весьма уверен в себе. И очень сильный. Очень.
— Насколько?
— С Пересветом он не без труда, но объяснился. В свою пользу.
— Да ты что! — искренне поразился Лобов, и впервые всерьез взглянул на Алексея. — Такого ж не было никогда, а, Ванька?
Пересвет ухмыльнулся, осторожно потрогал челюсть, сказал, по-волжски окая:"
"— Да как быдто бы не совсем объяснился… не упал я таки…
— Понятно, — констатировал Лобов, и в упор посмотрел на Алексея, как будто углями прожег.
— Ну, сказывай, что ты за человек? Чего хочешь? Во сколь себя ценишь? Говорят, ты нам условия выставляешь при найме: это стану, а то не буду…
— Правильно говорят, — спокойно отвечал Лыков. — Хочу я службы, что мне по силам и по нраву, и ценю себя за такую службу в 500 рублей помесячно («Эка загнул, наглец! — ахнул из угла Елтистов, — стоко и министры не получают!»). Готов за таковые деньги работать тяжелую работу, с риском для жизни и здоровья, к чему мне не привыкать.
Любую, какую укажете, кроме одного: я мирное население не трогаю.
— А мента[46] прикажу тронуть — как тогда?
— С дороги отодвину, бока намну, научу тихую жизнь любить, но убивать не стану. Больно они злы делаются, когда ихнего брата кассируют, а у меня планы на спокойную старость.
— М-да… все капризы… А если велю Васю-Василиска сократить, первейшего охтинского «ивана» — что на это скажешь?
— Такого добра, господин Лобов, сколько угодно.
— Дурак! Это же опасней, чем мента замочить, за него мстить будут.
— Мести уголовных я не опасаюсь — сам опасный, а вот месть государства мне к пенсии ни к чему.
— Так, — сказал, минуту подумав, Лобов, — стало яснее, но не до конца. Люди делятся на волков и на баранов. Посередке быть нельзя. У волка никаких ограничений нет, иначе это уже не волк. Ты кто?
— Я уже размышлял об этом. Видимо, волкодав.
В комнате сразу стало тихо.
— Нет, в другом смысле, — усмехнулся Алексей.
— Зря напрягаетесь, я не из «чертовой роты»[47]. Там, полагаю, дураков таких нет в пасть ко льву забираться… А волкодав потому, что овцы мне не братья, но и волки не товарищи. Так себя ощущаю и так живу. Готов за это платить свою цену. По характеру же я то, что раньше называлось ландскнехт. Наемник. Вы, допустим, волки. Ловит волк, ловят и волка…Наверняка есть у вас среди серых и недруги, причем многонько. Вот и купите себе волкодава! Хорошего и задорого.
